— Некоторые — это Ирусик или Эррант?
— Вот чего не знаю, того не знаю. Кот вообще из другой оперы: то ли кельтика, то ли руссика. Может быть, Кареновы жёнки или Кертова подруга — Та-Эль со всеми тремя хотела увидеться.
Чуть помедлил:
— А хотелось бы выйти. И на правило странника покласть, и на упёртого Тэйна — тоже мне, низший доман в законе. Небось, тотчас за хвост меня бы не ухватил. И на грозу здешних мест…Э, что-то заговариваться начал. Слышь, парень, давай полбутылку допьём — завалялась в углу буфета, а вино отличное. От фарсийских гябров.
О таком народе Сорди слыхом не слыхивал, однако бутылку с наполовину вытянутой из горловины пробкой отыскал легко. В запылённом стекле покачивалось нечто густое и по виду слегка тягучее: когда Нойи осторожно, чтобы не всколыхнуть осадок, перелил содержимое в хрустальный штоф, в полной мере проявился его цвет.
— Багряный яхонт и пироп, — прицокнул языком хозяин. — Кровь из яремных вен мироздания, которые ближе всего к Богу. Я тебе пока неполную рюмку налью — с этим нужно быть осторожнее. Слишком эти… одни узы развязывает, другие запутывает.
Пригубили каждый своё, чокнулись по-братски, выпили.
— Что, братец, вкусно было? Улей и сад, как говорил ваш писатель?
— Нет слов. Еще бархат и мёд.
— И сразу в голову ударило, а то и в противоположное место?
— Нет вроде. На кофе легло. А откуда ты знаешь? Ну, про узы на ногах?
— Разве на них? А…Простая пословица. И наша Карди на моем дне рождения, ну, когда она в старших, а я в простых лейтенантах ходил… Ох, снова я перед младшим проговариваюсь. Залить и забыть, что ли.
Выпили еще — теперь уже вровень.
— Сорди, завтра тебя посестра назад возьмёт — глядишь, нескоро увидимся. Не раньше Сентегира. Ты вот чего скажи — не доделать нам начатое той буйной ноченькой?
— Ной, я ведь уже догадался, что ты меня специально перед боем разозлил. Подстроил хитрую подляну. А теперь зачем?
— Успокоить, малыш. Только и всего.
— Знаешь, не надо, — Сорди отвёл его руку от своей талии. — Это, может быть, и моё, да не твоё. И даже моё — но не с таким и не такое. Ты уж прости, ладно?
— Ладно, о чём разговор, — добродушно отозвался Нойи. — Просто я мал-мала виноватым себя чувствовал, а так…так даже лучше для обоих.
Утром он встал рано, когда собутыльник еще отдыхал. Проверил вчерашнюю повязку — не сползла ли, не открылся ли снова шрам на плече. Отыскал в хламе бур из закаленной стали и порожний флакон из аметиста, от которого вовсю наносило пряным. Морёный дуб поддался легче пробки — Сорди не хотелось разбивать сосуд, а затычка, вставленная вровень с краями, никак не хотела иначе поддаваться. Наконец, после долгой и тихой ругани, сопровождавшей работу драгоценным «волчонком», дело вышло. Выгладить отверстие в торце бокэна, всыпать туда самоцветную пыль и притереть затычку уже намертво было уже нетрудно.
— Не то что вновь раскупорить, — проворчал Сорди, — еще рукоять сломаешь.
Что бокэн был вновь как выглажен, но казался тоньше, он заметил, но не очень удивился.
Ополоснулся, натянул на себя отысканное накануне в завалах тряпьё и сапоги покрепче вчерашних, бросил на плечо перевязь меча и вышел навстречу утренним колоколам.
XIV
Кардинена ждала ученика уже верхом на Шерле, держа в поводу Сардера, подсёдланного с особым тщанием. Разбухшие перемётные сумы, поперек пустого седла ягмурлук, сама Кардинена закрылась клобуком по самые брови и еще сзади полы плаща распустила — прикрыть спину Шерлу и отчасти спрятать карху, что на сей раз висела на потёртой кожаной перевязи, доставая концом до каблука.
— Давай прощаться с этой обителью. Вижу, припечатали тебя здесь основательно. Статуи, звоны, состязания всякие…
Сорди молча кивнул. Копыта процокали по брусчатке, фигурной, изысканной, как всё здесь. Кованые ворота молча и с готовностью отворились — это был противоположный конец города, никто на первый взгляд не следил за теми, кто уезжал в широкий мир.
Впереди лежала котловина c пологими краями, по дну которой бежала дорога, сложенная из натуральных доломитовых плит, по бокам виднелись пласты слагающих склоны пород — своего рода лестница. Низкие, плотные кустики подступали к нагой кости земли, теснили ее, однако всадник и даже два могли проехать легко, не боясь рассадить бока лошади и свои плечи, низкое серое небо не слепило глаза. То самое небо, что он видел в окне Зала Тергов, подумал Сорди. Тихое. Спокойное. Оттого для него прозвучали неожиданностью слова Кардинены, что первое время ехала позади: