— Герои и святые.
— Вот именно. Мало того. Человек, совершивший даже очевидное и безусловное самоубийство, показывает этим: в мире имеется нечто куда более ценное, чем жизнь.
— Верно, — ответил Сорди. Про бамбук, лежащий поперёк груди, он вообще забыл. — Но разве мы можем разрушить ту внутреннюю жажду жизни, которая существует в нашем бессознательном? Разве не приведёт это к разрушению?
— Почему — и чего именно? — Карди пожала плечами. — Когда мы избавляемся от сознательного желания жизни — это вовсе не значит, что в непознанной глубине души мы начнём стремиться к гибели. Разве индейцы и святые стремятся к уничтожению? Им просто хочется жить полнее и значительней. И животные тоже — лишь иначе. Не обладая сознанием человека, они желают утвердиться в том состоянии, в котором находятся, ибо не понимают иного.
— Но мы…Возможно, мы стремимся это состояние понять? Наше истинное? Истину о себе?
— Снова ты впадаешь в многоречивость. Но ты прав. Люди сознают своё стремление к жизни, это сознание порождает у них многочисленные размышления и предположения о жизни и смерти. В результате они не воспринимают всё так просто, как оно есть, а воображают или заблуждаются. В награду они получают страхи, тревоги и беспочвенные упования, душераздирающее ожидание конца — или надрывное желание подредактировать близлежащую жизнь. Когда мы избавляемся от подобных вещей и делаемся способны принимать жизнь такой, как она есть, разве не она сама печётся о нас куда лучше, нас самих? Так и иное. Устраняя из поля сознания своё понимание и саму мысль о смерти, фехтовальщик даёт возможность неосознаваемому выйти в область, до того заполненную лишь чепухой. Инстинкт самосохранения отнюдь этим не ущемляется — напротив, выходит из кокона и расправляет крылья. Не будучи обусловлен и отягощён ничем: ни толкованиями, ни рационализацией, — он действует независимо от фантазий, иллюзий, интеллекта и эмоций.
— Это и есть истина о себе самом?
— Истина в том, что ты свободен. Именно это, на самом деле, и делает нас свободными — когда ты превращаешь слова в свою плоть. А теперь крепко стань на этом — и сражайся!
Еще до того, как кончилась фраза, ее тростниковый меч повернулся в руках и ударил по его мечу с такой силой, что вдавил в грудную клетку. Сорди оттеснил оружие, повернув своё собственное таким приёмом, о котором не догадывался ни разу в жизни. Высвободил и нанёс ответный удар — на этот раз громкий звук бамбуковой трещотки поразил его мозг своей остротой. И выбил оттуда полузабытые слова:
— Когда скрещиваются два меча, бежать некуда. Хладнокровно двигайся вперед, подобно тому, как лотос невозмутимо цветет среди бушующего пламени, и с силой пронзи само Небо!
— Да, — рассмеялась Кардинена. — Я слышу. Ты слышишь.
Но нет — то было бы преувеличением. Уши его были глухи, уста — немы. Жизнь и смерть казались лишь грязной пеной на поверхности Истины. Сорди чувствовал, как кожа покрывается пупырышками, но не от холодного воздуха и проступившего на коже пота, а от насквозь пробивавшей тело дрожи. Разум его поднялся над жизнью и смертью, но тело пока не поспевало — не достигло гармонии с ним — оно пока не забыло себя.
«Но кто был это оно и это себя», подумал он косноязычную мысль.
Ибо в этом двуедином и безымянном теле, зацепившемся за себя с двух сторон крючками, уже не было мыслей — один восторг слияния. И единое знание, что лилось сплошным кровотоком. Ибо когда не только разум, но каждая пора кожи забывает о поединке, внутри существа не останется ничего, кроме воды и облаков. Вода же сильна и гибка: нет ничего сильнее и гибче воды, говорю я. И говорю еще:
В противоборстве стратегий следуй за противником. Атакуй, когда дух его даёт слабину; ошеломи и напугай, вызови его раздражение — и воспользуйся плодами. Если ритм его нарушился, воспользуйся кратким преимуществом. Навяжи ему свой собственный ритм и лад и резко измени, когда противник поддастся. Кричи во время поединка, чтобы поймать общую музыку и овладеть ею. Но ни в коем случае не кричи, когда замахиваешься длинным мечом: это действие принадлежит лишь тебе одному.
Крайне опрометчивым с твоей стороны будет лелеять мысль о борьбе или победе, напоказ выставлять своё искусство, кичиться знанием приёмов — это погибель для фехтовальщика. Ибо истинный фехтовальщик переймет всё это из твоих рук и души: однако нет стыда в том, чтобы подарить это умение другу.
Ибо как твой меч и твоё мастерство в этот миг — это ты, так и твой соперник, твой друг — это ты, и между вами нет различия.