— Неужели я совсем ничего не могу сделать для Раисы? — тихо спрашиваю я. — Я на все согласна, буду сотрудничать, сделаю все, о чем ты попросишь, только отпусти ее.
— Я не буду объяснять снова. С каких пор у тебя проблемы со слухом? — он сердито смотрит на меня и вылетает из комнаты. У меня все еще есть власть над ним. Костя должен быть здесь, следить за мной, но чувство вины гонит его прочь.
Стилист указывает на вешалку с платьями.
— Надень что-нибудь. Выбери платье, которое подчеркнет твои сиськи. Хотя погоди, тут же все такие, — усмехается она.
Мысленно добавляю ее в список людей, которых с радостью прикончу, и снимаю с вешалки короткое розовое платье, едва прикрывающее промежность, декольте которого доходит до пупка.
— Иди сюда. Пора приукрасить тебя для покупателей, — насмехается она.
— Как ты можешь радоваться, что помогаешь отправлять женщин на изнасилования и пытки? — требую я.
— Потому что я не одна из вас, и мне очень хорошо платят.
Ладно. Пора привести план в действие. Сыграем в долгую. Подхожу к ней практически вплотную и окидываю взглядом с головы до ног.
Она отступает на шаг.
— На что ты, блядь, уставилась? — спрашивает она, теперь уже немного неуверенно.
— На использованный кусок мусора.
Она напрягается и пытается выпрямиться. Я на добрых три дюйма выше, у меня очень подтянутое, мускулистое тело и вид «лучше не связывайся со мной», который невозможно подделать. В драке я могла бы вырвать ей язык и скормить его ей же.
— Усаживай свою задницу в кресло, не то расскажу Косте, что ты хамишь.
— Расскажу Косте, — передразниваю я. — Что ж, в таком случае у тебя должно быть что-то стоящее, — отвожу кулак и бью ее, ломая нос. Рука горит и пульсирует от боли, но оно того стоит.
Прежде чем она успевает закричать, наношу удар снова, на этот раз в живот. Она сгибается пополам, задыхаясь.
— Костя! Александр! Помогите мне! — хрипит она, сплевывая кровь.
С грохотом опрокидываю столик, стоящий рядом с парикмахерским креслом. Вбегают Костя и тот блондин.
Костя хватает меня за волосы и оттаскивает.
— Убирайся, — рявкает он блондину, которым, должно быть, является Александр. Тот бросает на меня убийственный взгляд и помогает пошатывающейся женщине выйти из комнаты.
Костя смотрит на меня, на его лице написано отчаяние.
— Аня, зачем? — спрашивает он, его голос хриплый, почти нежный. — Неужели ты не понимаешь, что мне теперь придется с тобой сделать?
Мы снова в ее комнате. Она болтается на цепи, свисающей с потолка, кончиками пальцев едва касаясь пола. Волосы падают ей на лицо, по щекам текут слезы, но в глазах по-прежнему пылает вызов.
Сжимаю рукоять плетеного кожаного хлыста так сильно, что рука немеет. Красные полосы пересекают ее пышную грудь, плоский живот. А платье, превратившееся в лохмотья, валяется на полу.
Она самая сильная женщина, которую я встречал, и прямо сейчас я безумно хочу, чтобы это было не так.
— Зачем ты меня испытываешь? — кричу я. — Как думаешь, что произойдет, если я отправлю тебя на аукцион, когда ты ведешь себя как маленькое избалованное отродье?
— Я ненавижу тебя! — орет она, охрипнув от криков, которые вырываю из ее горла. — Знаешь почему?
— Мне плевать. Извинись! Умоляй меня о прощении!
Снова заношу хлыст, и она бьется в цепях, судорожно дрыгая ногами.
— Я ненавижу тебя, потому что ты обманул меня! — слезы текут по ее щекам. — Я думала, ты настоящий мужчина, Костя. Думала, ты самый сильный мужчина, которого я когда-либо знала! Но на самом деле ты трусливая маленькая сучка! Стоит Егору щелкнуть пальцами, и ты уже пританцовываешь перед ним, как шлюшка!
Замахиваюсь, стегая хлыстом по груди, и она визжит так громко, что звук эхом отражается от стен.
Слезы боли катятся по ее щекам. Она тяжело дышит, смотря мне прямо в глаза.
— Я влюбилась в тебя, Костя. Ты был единственным мужчиной, которого я когда-либо любила. Но ты ведь совсем не мужчина, не так ли?
Ее слова не должны иметь надо мной никакой власти, но каждое слово — кинжал прямо в сердце. Она любила меня. И, думаю, что я любил ее. Возможно, до сих пор люблю. Я должен был бороться за нее.
Теперь единственный способ хоть как-то уберечь ее — это должным образом обучить, потому что, если она будет вести себя на аукционе подобным образом, мы оба трупы.
— Извинись! — замахиваюсь и бью со всей силы. Хлыст со свистом рассекает воздух, рисуя алую полосу на животе. Ее крик — смесь ярости и боли.