Но сегодня я согласился на визит врача только потому, что мне нужно быть в форме, нормально функционировать. Посадить семью на самолет. Придумать, что делать с аукционом, до которого остались считанные часы.
Сижу в кабинете, тщетно пытаясь найти решение. Аукционист начинает подозревать неладное: названивает и спрашивает, почему я до сих пор не привез Аню. А я продолжаю лгать, придумывая неопределенные чрезвычайные ситуации и обещая, что мы появимся за час до начала аукциона.
Мой мобильный жужжит, и я хватаю его, а сердце наполняется надеждой. Неизвестный номер. Аня? Или мама, которая сообщит, что уже в безопасности?
Но нет. Это тот, кого я меньше всего ожидал услышать. Михаил.
— Сэр. Пожалуйста, не вешайте трубку.
— Какого черта, Михаил? — я в ярости. — О чем, блядь, ты думал?
— Сэр, кажется, я совершил ошибку.
— Да ты что, — гневно отвечаю я. — Я с ума сходил.
— Я не о том, что ошибся, спасая девушек, — говорит он. — Знаю, вы прикажете выследить меня и убить, но я никогда не пожалею об этом. То, что мы там делали, — неправильно, сэр. И мне жаль, что я упустил данный вами шанс продвинуться в организации, но цена была слишком высока.
Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.
— Я не собираюсь выслеживать тебя из-за этого. Даю слово, клянусь честью моей матери. Я понимаю, почему ты это сделал, — наконец говорю я. — И я не собирался продавать Аню сегодня вечером. Я отпустил ее.
Он мгновение колеблется.
— Знаю.
Конечно. Аня с ними, а значит, что она всегда знала, где найти Раису. Господи, эта девушка. Даже у ее секретов есть секреты.
Но если Аня сейчас с ними... возможно, для нас еще не все потеряно.
— Мне нужно поговорить с Аней. Хочу извиниться. В последнюю нашу встречу я был сам не свой.
— Ее здесь нет. В этом-то и проблема.
— Объяснись.
— Она..., — он колеблется. — Аня задумала нечто радикальное. Она дала мне письмо, которое я должен был отправить вам завтра, но я вскрыл его и прочитал. Теперь Раиса плачет и говорит, что я должен что-то предпринять. Я отправил письмо в Tovarish. Мы не должны были позволять ей выходить из дома. Мне следовало вырубить ее до окончания аукциона. Вот в чем моя ошибка. Я скоро позвоню.
И он кладет трубку.
Tovarish — ресторан, которым я владею.
Она задумала нечто радикальное... например, попытается убить моего отчима? Или штурмом взять аукцион? Черт возьми! Я даровал Ане свободу, дал ей двадцать тысяч наличными. Почему бы ей просто не спрятаться и не отсидеться в безопасном месте?
Со стоном разочарования глотаю обезболивающее, а затем прошу Леонида отвезти меня в ресторан.
Когда вхожу, один из сотрудников сразу же вручает мне письмо, и я спешу в кабинет, разрываю конверт и читаю.
И почти жалею, что сделал это. Каждое слово поражает, как пуля. Знаю, о чем говорю: в меня стреляли несколько раз.
«К тому времени, как ты прочтешь это, я буду мертва. Это мой последний шанс сказать тебе правду. Да, у меня были секреты.
Ты помнишь ночь на вечеринке у моего отца? Последнюю ночь, что мы с тобой провели вместе? Очевидно, нет, потому что в ту ночь ты занимался со мной любовью. Мы оба были пьяны. Я не понимала, насколько ты был пьян, до следующего дня, когда ты даже не вспомнил, что мы были вместе. А неделю спустя ты убил моего отца. Вскоре после этого я поняла, что беременна. На четвертом месяце беременности у меня началось кровотечение — очень сильное. Я хотела поехать в больницу, но Маша заперла меня в комнате, и мне потребовалось несколько часов, чтобы сбежать. Она сказала, что это слишком рискованно. Я была в ярости, сказала, что она убила моего ребенка. А когда вернулась домой, она умерла во сне. Из-за чувства вины.
Я — яд, Костя. Не знаю почему, но я убиваю все, к чему прикасаюсь. Я несу ответственность за смерть нашего ребенка. Ты сказал мне, что я должна ненавидеть тебя, но это ты должен ненавидеть меня.
В своей жизни я совершала ужасные ошибки. Но могу сделать последнее доброе дело, Костя, и именно поэтому я иду сегодня вечером на аукцион, чтобы убить как можно больше этих мужчин и, возможно, даже спасти нескольких девушек».
Сердце леденеет.
Она спланировала что-то самоубийственное.
Не могу ее отпустить! Я должен поговорить с ней. Должен сказать, что люблю ее, что готов умереть за нее. В смерти нашего ребенка не было ее вины. Это все я и моя семья: мы охотились на нее и Машу, как на зверей, поэтому она боялась поехать в больницу. Да и срок был всего четыре месяца. Даже если бы она оказалась в клинике сразу же, все равно шансы были ничтожно малы.