Сабатье повела плечами:
— Как бы то ни было. У нас на него ни единой зацепки.
— А по моей кредитке что-нибудь есть? — предложил Раст.
— Коллеги ещё проверяют.
Тут Кольшмид подался вперёд, на самый край стула. Пора было раскрыть карты.
— По последним сведениям, которые у нас от него есть, он уехал ночным поездом из Парижа в Ниццу.
Сабатье оттолкнулась от стола:
— Прошлой ночью?
Кольшмид кивнул. Сабатье уставилась на него холодным взглядом. Этот взгляд и вправду отлично вписывался в стерильное, выхоложенное кондиционерами здание.
— Значит, вы всё это время знали, где он, — констатировала она.
— Не всё время, — поправил её Кольшмид и поднял палец. — Мы…
— Разумеется, знали! — нетерпеливо перебил его Раст. — Но не думали же вы всерьёз, что мы его выдадим и тем самым отдадим в руки полиции? Да ещё в этой стране!
— Но этот человек в розыске!
— Да, ваша идея чертовски блестящая. Он был нашим единственным шансом пролить свет на всю эту путаницу. А теперь его нет.
— А может, — возразила Сабатье, — он всё-таки причастен к убийствам…
— Чушь собачья! — Раст возмущённо рубанул рукой по воздуху. — Совершенно неважно, знали мы, где Хогарт, или нет. Давайте лучше держаться фактов: он ехал поездом на Лазурный берег.
— И притом с этой Хлоей… — добавил Кольшмид.
Сабатье склонилась над столом, раскрыла дело Руссо и вытащила оттуда лист.
— Её мы уже проверили. Настоящая Хлоя Руссо по-прежнему в пансионе при психиатрической лечебнице и за последние дни ни разу не покидала отделение. Её tuteur… — Она щёлкнула пальцами.
— Опекун? — подсказал Раст.
— Спасибо… был у неё, чтобы сообщить о смерти отца. Кстати, Руссо — её родной отец, а не отчим, как утверждал Хогарт.
— Это утверждал не Хогарт, а та женщина, что выдавала себя за Хлою, — поправил её Кольшмид. Хогарта он недолюбливал, но тут всё же вынужден был за него вступиться.
— Да пусть так. — Сабатье закатила глаза. — Что ещё вам известно?
Раст ободряюще кивнул Кольшмиду. Тот открыл портфель и достал копию газетной статьи, распечатанную в холле их отеля. Сабатье взяла лист, прочла, потом подняла глаза:
— И?
— Вот что интересовало Хогарта, — пояснил Кольшмид. — Адела Медян-Гович была убита в Лубе-сюр-Мер на Лазурном берегу. Собственным мужем.
— Пятнадцать лет назад! Ну и что?
— Эта женщина коллекционировала работы Биро! И у неё было двое детей.
— Если учесть созвучие с фамилией Горгович-Медунян, — заключила Сабатье, — то, возможно, кто-то из её ныне взрослых детей и захотел теперь выставить костяную иглу на торги. И?
— Например, её дочь Эме, — предположил Кольшмид. — Нам стоило бы присмотреться к этой женщине. Сами мы много про неё разузнать не сумели, но у вас наверняка возможности совсем иные.
— Ну хорошо. — Сабатье пролаяла в громкую связь телефона приказ, который Кольшмид на этот раз даже понял: — Мне нужно всё об Эме Медян-Гович из Лубе-сюр-Мер!
Пока они ждали, пёс всё теснее жался к ноге Кольшмида, и тот уже совсем боялся шевельнуться. Наконец дверь открылась, пёс поднял голову, а Кольшмид отдёрнул ногу. В кабинет снова вошёл давешний молодой человек и опять протянул Сабатье планшет.
Она пролистала экран.
— А ведь на Эме и впрямь есть досье. — Губы её беззвучно шевелились, пока она читала. — У неё есть младший брат, Давид, — сказала она наконец. — Оба унаследовали состояние родителей. Она изучала искусство, он — студент-медик, будущий военный врач. Оба ничем не примечательны. Судимостей нет. С полицией соприкоснулись лишь однажды — когда один из однокурсников Давида, некий Анри Этьен, год назад погиб в автокатастрофе, сев пьяным за руль.
— А при чём тут авария — Эме и её брат? — спросил Раст.
— Это случилось рядом с их загородным имением. — Сабатье прокручивала цифровое досье. — Анри Этьен собирался навестить брата с сестрой, но они в это время обедали. В ресторане под названием «Chez Noël» — это подтвердил хозяин. Видимо, обстоятельство было важное, потому что судмедэксперт сомневался, настоящая это авария или подстроенная. При падении с обрыва Анри, по всей видимости, лишился резца. Но в машине его так и не нашли.
— И? — спросил Раст.
Она пожала плечами:
— Дело закрыли как несчастный случай. — Тут она подняла глаза. — Что ж, выставлять произведение искусства на торги под чужим именем — не преступление, тем более когда речь о миллионах и не хочется засветиться на публике.