— Ни в коем случае, — солгал он. — Я просто хотел…
Эме наклонилась к нему:
— Брат уже всё мне обработал по высшему разряду. Промыл рану антисептиком и сразу зашил. Антибиотик, стерильная повязка, укол от столбняка. Так что обо мне можете не беспокоиться.
Брат! Он, конечно, уже догадывался, но теперь она подтвердила сама: мужчина рядом с ней — белокурый громила, отделавший его и здесь, и в Париже, — тот самый мальчик из газетной статьи.
— Похоже, он в таких делах разбирается.
— Он учится на военного врача. — Прозвучало так, будто она и впрямь им гордилась.
Хогарт невольно вскинул бровь. Вот откуда он знал, как одним уколом вырубить бойца Section d’intervention и телохранителя Сезара.
— Ну, тогда, к счастью, останется лишь маленький шрам, — сказал Хогарт.
Она снова сверкнула глазами:
— А знаете, что в том отеле в Гавре я чуть было не надумала с вами переспать?
Хогарт улыбнулся ей:
— Развяжите меня — и мы ещё вполне успеем…
Она ударила его раскрытой ладонью по лицу. Голову мотнуло вбок. Ох, чёрт! Он сплюнул — слюна была с кровью.
— Хлоя мне нравилась больше.
Она придвинулась вплотную:
— Я ненавижу Хлою. Тупая белобрысая шлюшка. Когда всё это закончится, у меня наконец снова будут чёрные волосы.
Другая причёска, никаких очков — и никто никогда не заподозрит, что это она похитила Элизабет из оперы. Наверняка она только ради этого волосы и перекрасила.
Хогарт коротко глянул на Татьяну: она сидела на корточках у блока двигателя, оцепеневшая, не шевелясь.
— Элизабет и моей племяннице срочно нужен врач, — произнёс он как можно спокойнее.
Эме посмотрела в дальний конец мастерской:
— Элизабет там подохнет в муках.
Этого он и боялся. Как можно быть настолько бесчувственной и холодной, когда речь о жизни другого человека? Если верить последнему сообщению Кольшмида, на момент смерти матери Эме было всего девять.
— Вам правда всего двадцать четыре? — удивлённо спросил он.
Она не ответила. Видимо, он угадал. Эта чокнутая была старше Татьяны всего на несколько лет.
Хогарт почувствовал, как мозг постепенно снова заработал и кусочки головоломки медленно встали на свои места.
— На самом деле вы, разумеется, ни разу не звонили коллекционерам и не предупреждали их — и с Арланом или Сабатье тоже не созванивались. — И пока Эме разъезжала с Хогартом, её брат преспокойно совершал убийства. — И никакой осведомительницы в парижской полиции, что снабжала бы вас сведениями об убийствах, у вас, конечно же, нет.
— Très intelligent, — саркастически бросила она. — Очень умно́.
Премного благодарен! Только вся его сообразительность была теперь без толку — раз уж проснулась лишь сейчас, когда он привязан к стулу и получает пощёчины.
— Кто вам помогал? Один только брат?
Она выпрямилась.
— Давид! — крикнула она через всё помещение.
Послышались шаги. Потом в мастерскую вошёл молодой человек — тот самый, которого Хогарт уже знал по встрече в отеле. Чёрные дизайнерские джинсы, чёрная майка в рубчик, на запястье широкие водолазные часы. Хогарт заметил несколько татуировок. Бицепсы, плечи, мышцы живота и предплечий — всё чётко прорисовано. А на щеке белел пластырь, похоже, от касательного ранения. Мочки уха, как разглядел Хогарт, не хватало.
Жаль, что я не попал поточнее, ублюдок!
Давид — так назвала его Эме — встал рядом с ней, обнял за бедро и поцеловал в шею, чуть ниже уха. Поцелуй длился дольше, чем ожидал Хогарт. Эме не противилась и даже на миг прикрыла глаза. Это правда её брат? В этой сцене было что-то жуткое. Если Эме и впрямь подумывала перепихнуться с Хогартом в гаврском отеле, то сейчас, похоже, готова была проделать то же самое с собственным братом — прямо здесь, у него на глазах, на расстеленном полиэтилене.
— Элизабет срочно нужен врач, — повторил Хогарт, на сей раз обращаясь к Давиду.
— Ей он уже не поможет. — Давид отстранился от сестры и взглянул на неё. — Он знает, где костяная игла?
— Нет, — ответила она.
Брови Давида сошлись на переносице.
— Но хоть кто-то же из этих троих должен знать!
Хогарт лихорадочно искал выход. И тут вспомнил, кто ещё в вечер аукциона был рядом с Элизабет. Жирар и Изабель!
— А что бы вы, собственно, сделали с охранниками, если бы те двое не оставили Элизабет в опере одну? — спросил он. С одной стороны, вопрос был отчаянной попыткой потянуть время. С другой — ответ, быть может, помог бы понять, как всё связано, и побольше узнать о психике брата с сестрой, прежде чем они возьмутся приканчивать его окончательно.