Дальше они с Сабатье заговорили слишком быстро, и Раст улавливал лишь обрывки. Несколько раз прозвучало имя Медян-Гович.
Когда двери лифта снова раздвинулись, перед ними встали серые бетонные колонны подземного гаража. Женщина-полицейский повела их по пандусу к выходу. Они поспешили следом. Вообще всё было отлажено и работало без сучка без задоринки. Ни бюрократических препон, ни проволочек, ни грызни за территорию. Почти слишком гладко — а когда что-то шло чересчур гладко, Раст этому не доверял.
— Что сказал тот человек? — спросил он по дороге.
— В уголовную полицию Ниццы позвонила Эме Медян-Гович, — пояснила Сабатье.
Раст сдвинул брови.
— Когда? — Кольшмид шагал рядом и тоже внимательно слушал.
— Четверть часа назад, — сказала Сабатье. — Якобы у неё объявлялся Хогарт.
— Это она так говорит? — Раст не мог в это поверить. — И что ему там было нужно?
— Якобы он знает, где Элизабет Доменик.
— Что за чушь! — вырвалось у Кольшмида. Они переглянулись. Полностью согласен!
Сабатье пожала плечами.
— Я лишь повторяю то, что мне передали.
— С какой стати Хогарту скрывать это от нас? — спросил Раст. — Тут дело нечисто. — Он снова покосился на Кольшмида.
Тот кивнул.
— Найдя костяную иглу, Хогарт сразу дал нам знать, но с сегодняшнего утра он недоступен. Если бы он и вправду знал, где Доменик, давно бы уже нас известил.
— Насколько хорошо вы знаете Хогарта? — спросила Сабатье.
У Раста не было желания затевать сейчас разговор о лояльности и умении разбираться в людях.
— Достаточно хорошо, чтобы знать: он пойдёт на что угодно, лишь бы раскрыть это дело.
— А подкупить его можно?
— Подкупить? Хогарта? — вырвалось у Раста. Что за дурацкий вопрос?
— Разве что оригинальной первой пластинкой Джона Ли Хукера с автографом, — сухо вставил Кольшмид.
— Такая у него уже есть, — буркнул Раст.
— Как бы там ни было. — Сабатье вздохнула. — С нами едут эксперты-криминалисты. Скоро будем в Лубе-сюр-Мер — там и разберёмся.
Они вышли наружу. В свете вычурных уличных фонарей всё вокруг выглядело безупречно вылизанным. Только три полицейские машины, поджидавшие их под козырьком над пандусом, нарушали картину сказочного райского изобилия. Вместе с французскими полицейскими из Ниццы, двумя дамами в штатском, Сабатье, её коллегами из группы захвата, Кольшмидом и им самим в машинах будет тесновато.
Раст глянул между домами на море. Последняя серая полоска на горизонте растворялась в пугающей черноте. Пальмовые листья гнулись, поднимался сильный ветер. Хотя толку от этого не было, Раст поднял воротник пиджака и потёр руки. Потом в сопровождении полицейского направился к последней машине и сел на заднее сиденье.
ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
D’Autriche (фр.) — «из Австрии»; так Сабатье представляет консультантов местному полицейскому.
Госпиталь принцессы Грейс — больница в Монако, названная в честь Грейс Келли, голливудской актрисы и супруги князя Ренье III.
Княжество Монако — карликовое государство на Лазурном Берегу; собственная полиция, отсюда отдельные разрешения на пролёт и посадку.
ГЛАВА 68
Много часов Хогарт и Татьяна — её снова приковали к блоку двигателя — просидели в мастерской. Всё это время Жером каждые четверть часа заходил и с силой ворочал пластиковой палкой в чане. Хогарт даже не хотел представлять зачем — иначе боялся сойти с ума. Он пытался думать о другом, но не получалось: стоило заслышать шаги Жерома, как к горлу снова подкатывала тошнота. И Татьяна то и дело принималась плакать. Даже если они как-нибудь переживут этот день — сможет ли девочка когда-нибудь оправиться от такой травмы?
Уходя, Жером всякий раз гасил свет, и сквозь затемнённое окно Хогарт следил, как день медленно клонится к вечеру и наконец наступает ночь.
Татьяна уже сидела на полу в полной апатии, уставившись в пустоту. Несколько раз Хогарт пробовал с ней заговорить, но она ни разу не отозвалась. Когда Жером пришёл в очередной раз — теперь чтобы вылить в чан ещё две канистры вонючей жидкости, — он оставил дверь в коридор открытой. Так Хогарт расслышал, что Эме с братом в соседней комнате обсуждают отпечатки пальцев Элизабет. Эме оставила их на вазе здесь, в доме, воспользовавшись отрезанными, замороженными пальцами. От этой мысли его снова замутило. Особенно потому, что эти пальцы были теперь единственным, что осталось от Элизабет.