— Да, магистр Кольшмид, один из лучших сотрудников «Medeen & Lloyd», — сказал Хогарт, и в голосе его прозвучала даже нотка гордости.
— Правда? Начальник выездного отдела?
— Да.
— Тот самый… набриолиненный таксик, которого ты терпеть не можешь? — неуверенно уточнила Татьяна.
— Э-э… да. — Хогарт виновато повёл плечами.
— Да ничего, я вас, между прочим, тоже терпеть не могу, — сказал Кольшмид. — Но вообще-то вы не такой уж пропащий, Хогарт.
— Прекратите немедленно, а то мы ещё подружимся, — перебил его Хогарт.
Кольшмид подавил усмешку.
— И правда, жуткая мысль.
Их разговор прервала Сабатье — она тоже сбежала к ним вниз.
— Хельмут Раст стабилен, — крикнула она издали. — Дэвида видели?
Хогарт кивнул через плечо.
— Его можно забрать там, внизу, на площадке. И заодно дубликат костяной иглы.
— А где Эме? — спросила она.
Кольшмид откашлялся.
— Удрала на своей машине.
Годом ранее
Дэвид сидел перед телевизором, на экране которого всё ещё застыл стоп-кадр с лицом отца. Ты знал, что скоро умрёшь. Время дышало тебе в затылок.
Потом он перевёл взгляд на древний пергамент. Осторожно вытянул его из прозрачного файла и легонько провёл пальцами по выцветшим краскам.
В отличие от сестры, он никогда не интересовался искусством. Его мир — это рок, мотоциклы, регби, медицина и армия. Искусство было вотчиной Эме. И всё же по нему пробежала дрожь, когда он благоговейно коснулся хрупкой бумаги.
— Это двенадцатый век? — спросил он недоверчиво.
— Для всего мира этот рисунок существует только в легендах, но, как видишь, он есть на самом деле, — объяснила Эме.
Дэвид разглядывал бесчисленные детали наброска, похожего на филигранный чертёж.
— Как он попал к нашим родителям?
— Им владела ещё наша бабушка, и никто об этом не знал, — ответила Эме. — Но по-настоящему поразительно вот что: у наброска Биро есть реальный двойник. Мамина костяная игла и ещё шесть частей. Эта Костяная битва состоит из реликвий семи павших солдат.
Дэвид поднял глаза. Теперь многое прояснилось.
— Вот почему после интерната ты пошла учиться на историка искусств. На самом деле ты хотела просто войти в эту среду, завести нужные связи и выяснить, что за история стоит за маминой костяной иглой и этим рисунком, верно?
Она кивнула.
— Почему ты мне никогда об этом не рассказывала?
Она глубоко вздохнула.
— Ты никогда не хотел говорить о ночи, когда к нам вломились.
Верно! Он вытеснил это начисто, а главное — старался забыть, как выглядели родители. Залитая кровью ночная сорочка матери и страшно перекошенное лицо отца с разнесённым затылком, который забрызгал весь ковёр в гостиной. Даже сейчас, четырнадцать лет спустя, от этого воспоминания грудь сдавливало и перехватывало дыхание.
Он почувствовал, как Эме подошла сзади и положила руку ему на плечо. Больше всего ему хотелось уткнуться головой ей в грудь и позволить себя обнять. Но он взял себя в руки и проглотил горький привкус воспоминания.
— Да, вот ради чего я и училась, — мягко сказала она, — но о Биро я узнала немного — одни легенды.
Дэвид сморгнул подступившую слезу.
— Ты так и не сказала, почему мы заводим этот разговор именно сейчас. — Язык у него заплетался.
— Я не хочу, чтобы наша мать умерла зря.
— Зря? — повторил он. — Она мертва! Этого не отменить. Нельзя задним числом придать смерти смысл.
Эме обошла его, присела перед ним на пол и положила ладони ему на колени.
— Я хочу завершить дело всей маминой жизни — после того как наш отец загубил тогда все её труды своим нетерпением.
— Собрать костяной цикл Биро?
— И соединить в одно целое.
— Да зачем, чёрт побери? Что это даст? — Он оттолкнул руки Эме, встал и навис над ней.
— Зачем? — ошеломлённо повторила она и тоже поднялась. — Эти семь артефактов когда-то принадлежали нашей семье. Нашей прапрапрапрабабке, если уж точно! Пока в смуте французской Июльской революции тысяча восемьсот тридцатого года их не растащили, не разделили и не разбросали.
— Откуда ты знаешь?
— Из её дневника. Она писала, что в нашем разорении повинны несколько семей — из-за них мы лишились владений, потеряли земли и всё имущество. Тогда ей удалось спасти только костяную иглу. Она была достаточно тонкой, чтобы спрятать её в рукаве сорочки.
Дэвид слушал уже вполуха — на самом деле его занимало совсем другое.