Она шагнула в кабину, двери за ней с мелодичным звоном сомкнулись — а Хогарт уже бежал назад к лестнице. Рванул дверь, помчался вверх по ступеням. Что тебе здесь нужно? Ему надо на шестой этаж, к Расту: ведь это Раст и Кольшмид прикончили Жерома. Абсурд, но если женщина и правда Эме, она, возможно, задумала отомстить за своего верного слугу. Или дело в Татьяне?
Задыхаясь, он брал этаж за этажом и давил на кнопку повторного набора, включив громкую связь. Сабатье должна немедленно прислать в больницу наряд.
Но гудков не было. У Сабатье занято.
Fuck!
Она наверняка обрывала все телефоны, чтобы вытащить Майер-Лански с допроса.
Десятки мыслей роились в голове. Одна не давала покоя сильнее прочих. Кто был твоим сообщником в опере?
И одна ли ты здесь?
ГЛАВА 81
Час спустя, двумя этажами выше, на восьмом, он уже во второй раз за этот вечер вошёл в палату Татьяны.
Официальные часы посещений давно закончились, но санитары и медсёстры успели прознать, что Хогарт причастен к возвращению работ Биро, — а это, по крайней мере в глазах французов, делало его кем-то вроде народного героя. И потому здесь, в Монако, на нарушение тоже закрывали глаза.
Хогарт вкатил в дверь чемодан Татьяны. Она лежала в постели в белой ночной сорочке — без сна, но обессиленная. Кисть забинтована до запястья. Татьяна тоже включила телевизор — видимо, в отчаянной попытке хоть немного отвлечься.
Хогарт поставил чемодан рядом с тумбочкой.
— Парижская полиция только что передала мне твои вещи.
Татьяна посмотрела на него усталыми глазами и потянулась к его руке. На тыльной стороне ладони в вену был вставлен катетер. Хотя ей, как сказала медсестра, недавно вкололи сильное успокоительное, она всё равно боролась со сном.
— Жду не дождусь завтрашнего душа, завтрака — и что наконец надену своё, чистое, — пробормотала она. Каждое слово, казалось, стоило ей невероятных усилий.
Он присел к ней на кровать, держал её руку, а другой отвёл в сторону дреды.
— Как ты?
— Я говорила с папой. Лучше спроси, как они с мамой. Завтра прилетают.
— Знаю. — Он не стал спорить. — Не самый удачный вышел у нас отпуск.
Она заплакала.
— Элизабет погибла…
Он наклонился и обнял её. Она плакала несколько минут, а он просто держал её.
Наконец Татьяна отстранилась.
— Спасибо, — всхлипнула она и вытерла слёзы. Лицо пунцовое. — Это помогает лучше, чем вся болтовня психологов. — И вдруг рассмеялась. — Я только что смотрела прямую трансляцию из оперы.
— И что там смешного?
— Репортёры снимали из ложи Призрака, где сидела Майер-Лански. Вдруг дверь открывается, входят полицейские. Картинка затряслась, как в дешёвой документалке, и Майер-Лански уводят прямо перед камерой. Полный позор!
Хогарт сглотнул. Сабатье провернула это из Монако на удивление быстро.
— Она даже сопротивлялась… — Татьяна осеклась, потом нахмурилась. — Ты ведь что-то об этом знаешь, да?
Хогарт покачал головой. Сейчас Татьяне нужен был прежде всего покой, а не новые потрясения.
— Похоже, премьера пройдёт без неё, — только и сказал он. Если повезёт, начало сезона Майер-Лански посмотрит на мониторе в допросной.
Полчаса спустя он вышел из палаты и тихо двинулся по коридору, чтобы не разбудить пациентов. Кроме него, в проходе никого — лишь за стеклом справочной, рядом с сестринской, ещё кто-то сидел.
Хогарт миновал лифт и свернул на лестницу. На светлой клетке пахло дезинфекцией и чистящим средством — сплошная стерильность. Холодные люминесцентные лампы освещали этажи, а в отражении окон виднелась гавань далеко внизу.
Майер-Лански, наверное, думала, что выйдет сухой из воды, хотя помогла Эме… похитить костяную иглу…
Он резко остановился на ступеньках.
Сердце заколотилось.
Чёрт!
Он допустил невероятную ошибку.
Идиот! Майер-Лански же была рядом, когда ты нашёл в опере подлинную костяную иглу. А потом ты запер её в той кладовке.
Он стиснул перила так, что побелели костяшки. Будь она и впрямь заодно с Эме, она бы, конечно, рассказала ей о находке. Но Эме ничего об этом не знала.
Чёрт!
Хогарта бросило в жар. Что-то в его версии не сходилось. Пусть Эме и придумала выставить иглу на торги в Парижской опере на лекции Майер-Лански в Берлине-Вайсензее — но союзницей Майер-Лански всё равно быть не могла. Целый час женщина просидела на допросе совершенно зря.