В назидание.
И для пущей мотивации!
Но, к счастью, Татьяна сидела на кровати целая и невредимая. Завидев его, тут же вскочила, бросилась навстречу и обвила его руками.
— Слава богу, ты вернулся.
— Осторожно, — пробормотал он и высвободился из её болезненно крепких объятий. И всё же у него отлегло от сердца. — Он тебе ничего не сделал?
— Нет, ничего. И слова не проронил. Прежде чем уйти, жестом дал понять: сидеть тихо и ждать тебя здесь.
— А чем вы занимались?
— Сидели на кровати, — ответила она, — и смотрели «Грязные танцы».
Чудесно.
А он-то переживал.
Пятнадцать лет назад
Мать Эме лежала в гостиной бездыханная, а взломщик и её отец застыли друг против друга в полном оцепенении. Пистолет в отцовской руке дрожал.
Он выстрелил, пронеслось в голове у Эме.
Это просто ошибка — или дурной сон.
Но это была жестокая реальность. Давид сидел рядом на корточках в насквозь мокрой пижаме и тихо всхлипывал. До конца жизни она будет связывать запах мочи с видом неподвижно лежащей матери.
— Всё будет хорошо, — солгала Эме, чтобы хоть как-то успокоить Давида. И отчасти в надежде, что, может, и сама в это поверит. Но для сказок она была уже слишком взрослой.
Больше всего ей хотелось сбежать вниз, к матери. Вдруг та всё-таки ещё дышит — вопреки всякой логике, — вдруг хочет что-то ей сказать или Эме успеет ещё что-то сказать ей. Мама, прости, я не хотела опрокинуть скульптуру в столовой, не хотела царапать паркет в гостиной. Я никогда не хотела тебе лгать. Можешь снова меня ударить, я не заплачу. Мне так жаль! Пожалуйста, поправляйся. Вставай! Скажи хоть что-нибудь.
Но мать лежала тихо и неподвижно. Так же тихо и неподвижно стоял отец — просто стоял и потрясённо смотрел на жену сверху вниз.
Тут взломщик очнулся от оцепенения, развернулся и метнулся из гостиной в прихожую. Бросился к разбитому окну, рванул в сторону штору вместе с карнизом — тот с грохотом пролетел на пол, — и выпрыгнул наружу через открытое окно.
Папа! Беги за ним! Не дай ему уйти! Пожалуйста. Поймай его! Застрели!
Эме сидела на лестнице, не шевелясь, и чувствовала, как с каждым вздохом её жизнь разламывается всё больше.
Наконец шевельнулся и отец. Шатаясь, он шагнул к матери и обессиленно рухнул перед ней на колени. Пистолет выскользнул у него из руки. Он перевернул её тело, приподнял и обнял. Потом зарыл лицо в её волосах и взвыл — громко, душераздирающе.
В лунном свете мерцала кремовая ночная сорочка матери с оборками. Кожа отливала бронзой, одна бретелька сползла с плеча. Область вокруг груди и живота была тёмной. Тёмное пятно расползалось всё шире, чернело, как ночь.
Эме вцепилась в деревянные перила так, что перекладина застонала. Рядом тихо хныкал Давид. Эме положила руку ему на плечо.
— Всё будет хорошо, — снова пообещала она.
Она выяснит, кто был этот взломщик. А потом отыщет его, возьмёт пистолет и застрелит — и даже глазом не моргнёт. Пусть ей было всего девять, эта мысль её ничуть не пугала. Напротив. В этот миг её сердце обратилось в лёд. Это поможет ей пережить следующие минуты, часы и годы — и не сойти с ума.
Эме прислушалась.
— Это вышло случайно… я не хотел… — выл отец. — …мне так жаль!
Его рыдания становились всё громче. Таким отчаявшимся Эме его ещё не видела. Прежде он всегда был сильным и непреклонным, ни разу не пролил ни слезинки, лишь твёрдой рукой правил своей фирмой и держал семью вместе. А теперь он сломался окончательно, и чем громче он причитал, тем спокойнее становилась Эме — будто чувствовала, что в эти минуты её детство кончается и пора становиться взрослой.
Снова нашёптывая Давиду что-то успокаивающее, она заметила, как отец нащупывает оружие.
Ещё не поздно, подумала она. Выйди и догони мерзавца. Она не слышала ни хлопка автомобильной двери, ни мотора, ни лодки у берега. Значит, он бежал пешком.
Но отец и не думал подниматься. Он гладил мать по длинным чёрным волосам, по щеке, по лбу. Потом сунул дуло в рот, на миг отдёрнулся от жара металла и сомкнул губы на стволе.