— Нет! — Давид вырвался, вскочил и ринулся вниз по лестнице.
Отец зажмурился и нажал на спуск. Грохот был такой, что Эме показалось: теперь она оглохла навеки.
Она не отвела взгляд.
Вместо этого впечатала в память каждую деталь.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА 10
ПАРИЖ Вторник, 15 сентября
Ранним утром, ещё до того как солнце легло на крыши Парижа первым нежным оранжевым отсветом, Хогарт уже отмахал по городу свою пробежку. Маршрут до Оперы, оттуда к банку «Banque de Paris», где Элизабет полагалось сдать Костяную иглу, и обратно на Монмартр, к отелю «Жарден». И всю дорогу он думал о ней.
Из-за того что правая нога была чуть короче, бедро у него перекосило, и, если приглядеться, можно было заметить, что он слегка прихрамывает. Врачи уже много лет пророчили, что боли усилятся, и советовали носить ортопедические стельки, но докторов он терпеть не мог — как и больницы. Пока он каждый день пробегал свой круг, боль удавалось держать в узде. Да и не только её: пробежка в прохладном утреннем воздухе ещё и прочищала голову. А ясная голова ему сейчас была нужна.
Вчера ночью, когда Татьяна уже уснула у себя в номере, он, несмотря на побои, всё-таки втиснулся в прокатную машину. Проехал весь путь от Оперы до банка. Вопреки всякой логике надеялся, что Элизабет с её упрямством по какой-то причине двинулась этим маршрутом одна, без Жирара и Изабель. Чего, разумеется, не случилось.
Со своими скудными познаниями в языке Хогарт кое-как, через пень-колоду объяснялся с таксистами на стоянках по дороге, с официантами в ресторанах и с бродягами, устроившими ночлег в переулках. Совал всем под нос селфи — на телефоне хранился снимок, где они с Элизабет вдвоём на мотоцикле. Она любила танцевать, но, поскольку танцор из Хогарта был никудышный и ни на какие танцы он ходить не собирался, они сошлись на другом общем увлечении: Элизабет решила получить права на мотоцикл.
На втором снимке она играла в гольф — как раз катила к нему на гольф-каре. Но Элизабет никто не узнал. И в аварию она не попадала. В пяти ближайших больницах её имени не знали и никакой неизвестной женщины, что подходила бы по возрасту и приметам, к себе не принимали.
Всё это обошлось Хогарту пока в пятьсот евро и немалые хлопоты. И всё же теперь, на утренней пробежке, ему пришлось себе признаться: зацепок для дальнейших поисков попросту нет.
После горячего душа он спустился в зал для завтраков в джинсах, чёрном поло и удобных кроссовках. Галстуки, рубашки и брюки от костюма пока сослал в чемодан. Пальто его, правда, до сих пор висело вместе с вещами Элизабет в гардеробе Оперы, но день обещал быть жарким, так что он решил оставить всё там. Когда найдёт её, они заберут вещи вместе, а заодно посмотрят с Татьяной письма Лона Чейни. Хогарт поймал себя на том, что цепляется за эту мысль почти отчаянно, — ему просто нужно было за что-то держаться.
За завтраком — чёрный кофе и яичница-болтунья с ветчиной — он созвонился с Майер-Лански. Новостей у той, разумеется, не было. Он выпросил у неё номер Жирара, но и тот ничего нового от полиции не услышал. Элизабет так и не объявилась, а двух служащих Оперы, что вчера вечером вывели черноволосую женщину через кафе на улицу, тоже не нашли, хотя полиция опросила всех, кто стоял в графике дежурств.
Чёрт!
Он отложил телефон, схватил утренний выпуск Le Monde и, жуя тост, уставился на заголовок. «Костяная игла ушла с молотка за 7,3 миллиона».
Прекрасно, вот только этих денег сейчас не получит никто. Он рассеянно помешивал ложкой в чашке, следил за воронкой и не давал мыслям остановиться. Что такого особенного в этой игле? Зачем она так позарез понадобилась вору — или похитителю? Дело в деньгах? Даже если костяная штуковина на чёрном рынке стоила в лучшем случае половину той суммы, овчинка всё равно стоила выделки. Или у иглы ценность иная, не денежная? И если да — то для кого?
— Bonjour, — выдернул его из раздумий чей-то голос.
Он поднял взгляд. Перед ним стояла Татьяна и в знак приветствия держала два разведённых в виде «виктории» пальца. Дреды она, похоже, только что вымыла или расчесала — торчали вверх, как африканский тамтам. К этому — свободная одежда, кеды и узкий рюкзачок.
Со стаканом морковного сока она подсела к его столу.
— Есть что новое про Элизабет?