В двух словах он рассказал ей о своих поисках, умолчав, правда, что на счету стало на пятьсот евро меньше.
Когда он закончил, Татьяна задумчиво прикусила губу.
— А ты не думаешь, что она… вдруг… — она замялась, — …может, всё-таки сама за этим стоит?
Такого или похожего вопроса он уже ждал.
— С чего бы ей? — возразил он. — У неё отличная работа, которую она обожает.
Татьяна пожала плечами.
— Может, её шантажируют? Люди порой творят самые непостижимые вещи по самым безумным причинам.
Он промолчал.
— А насколько хорошо ты её знаешь? — спросила она наконец.
— Достаточно, чтобы знать: предмет искусства она бы красть не стала. Наоборот. Она на работе раскрыла кучу страховых афёр и краж ценных экспонатов — как раз потому, что слишком ценит подобные вещи. Если бы она хотела нажиться, давно бы это сделала.
— Ладно. А семью её и прошлое — насколько хорошо знаешь?
Хогарт глубоко вздохнул. Родители Элизабет умерли рано, родни в Австрии у неё не осталось. По крайней мере, она никогда никого не упоминала. А вдруг есть родственники во Франции? Из её французской ветви он, по правде, тоже никого не знал. Знал только, что бабушка её выросла в Париже и в послевоенные годы познакомилась с бывшим немецким солдатом. Отсюда у Элизабет немецко-французские корни. Но и бабушка давно умерла, похоронена где-то в Париже — больше ему ничего не известно. Только вешать всё это Татьяне на уши он не собирался, чтобы не подстёгивать её к новым домыслам.
— Это была не она! — сказал он вместо ответа.
— Прости, что вообще спросила, — пробормотала Татьяна. И вдруг улыбнулась, будто желая его отвлечь. — А тебе идут солнечные очки.
Он на миг растерялся, но потом вспомнил, что воткнул очки в волосы, прежде чем спуститься в зал.
— И прикид у тебя классный, — добавила она.
— Тебе совсем не неловко разгуливать вот так с собственным дядей?
Она помотала головой.
— Хоть папа и младше, выглядит он почему-то старше и консервативнее.
Раньше Хогарт носил волосы длиннее, теперь подстригся коротко — так больше шло к трёхдневной щетине. А седина, пробившаяся на висках, особенно нравилась Элизабет, по крайней мере, так она уверяла.
— Кстати, раз полиция возьмётся за исчезновение Элизабет только сегодня вечером, а к тому времени все следы остынут, — сказал он и подвинул Татьяне газету через стол, — мне нужно побольше разузнать про эту штуковину.
— Нам нужно… — поправила она, пробежав глазами заголовок.
Плохая идея.
— После того, что было вчера ночью, ты сидишь в отеле.
— Ну конечно, ты ведь так шикарно говоришь по-французски, что везде справишься, — отозвалась она.
Чёрт! Она, разумеется, была права.
— Но делаешь то, что я скажу!
— Да-да, само собой. Так с кого начнём? — спросила Татьяна. — С госпожи доктора Майер-Лански?
Хогарт покачал головой. Вчера вечером от этой женщины толку было немного, не будет и теперь. Он понизил голос.
— На аукционах такого рода обычно как: настоящие покупатели сами никогда не светятся, а нанимают антикваров, чтобы те приобрели для них нужный экспонат. Так что мы понятия не имеем, кто на самом деле положил на иглу глаз.
— Но этот миллионер, который её купил, торговался напрямую, — вставила она.
— Гранквист… — припомнил Хогарт. — …верно, он исключение. Им уже занимается Кольшмид.
— Значит, едем к антикварам. Вот только мы ни одного из них не знаем.
— Месье Бонне, — сказал Хогарт. С ним Майер-Лански вчера вечером говорила при них. Уж он-то наверняка знает, кто из торговцев до последнего бился с Гранквистом за иглу. Кто-нибудь из проигравших, может, и прибрал штуковину к рукам. Или кто-то, кто интересовался, но изначально вовсе не торговался. Пока это была его единственная ниточка.
Татьяна уже тыкала пальцем в телефон.
— Паршивый вайфай у них в отеле. — Она отхлебнула сока, снова провела по экрану. — Судя по сайту, месье Бонне — милый старичок, у которого… — она ухмыльнулась, — …даже кошка есть. Держит антикварную лавку на берегу Сены, прямо у Пон-Нёф.
Хогарт поднялся.
— Похоже, наша экскурсия по городу всё-таки состоится, — сказал он и опустил солнечные очки на нос.
ГЛАВА 11
Месье Бонне стоял в глубине лавки и сыпал корм в аквариум. Суматранские барбусы жадно бросались на крошки и хватали лакомство с поверхности воды, отчего раздавалось тихое «чмок».