Хогарт думал о женщине в маске. Уж точно не из людей мадам Горгович-Медунян. Те-то охотились за Элизабет и Костяной иглой, а не за другим покупателем. Разве что кто-то из них саму иглу и украл.
— Вы знаете, кто из участников торговался до самого конца? — быстро спросил Хогарт, пока санитары не ворвались в кладовую.
Бонне на мгновение прикрыл глаза.
— Месье Мусташ, мадам Лафайет и герр Фликеншильдт, — выговорил он.
— Фликеншильдт? — переспросил Хогарт. — Немец?
Бонне кивнул. В этой среде, похоже, все друг друга неплохо знали. Но тут Хогарт осёкся.
— Однако до конца, кроме Гранквиста, торговались четверо.
— Четвёртым был я… — выдавил Бонне. Изо рта потекла кровь.
Вошли врач и санитары. Они оттеснили Хогарта в сторону и взялись за дело. Один нетерпеливо отпихнул кошку ногой, и та коротко зашипела. Хогарт нагнулся и подхватил её на руки. Бонне снова посмотрел на него с благодарностью.
Врач и санитар уже возились с дыхательной маской и капельницей на штативе. Насколько Хогарт мог судить, они вот-вот введут наркоз и переведут Бонне на искусственную вентиляцию. Времени почти не оставалось. С кошкой на руках он ещё раз протиснулся ближе.
— А кто был ваш заказчик?
Похоже, Бонне думал о том же. Его клиенту, возможно, грозила та же смертельная опасность, что и ему самому.
— Месье Руссо, — выдавил Бонне. — Найдите его… и позаботьтесь, пожалуйста, о Жужу.
Потом ему натянули на лицо маску. Санитары переложили его на каталку и пристегнули ремнями.
Хогарт кивнул. Чёрт, теперь ещё и кошка на шее.
Пока Бонне катили через лавку к выходу, рядом с Хогартом встала Татьяна.
— Приехала полиция, хочет с тобой поговорить.
Да уж, представляю.
В торговом зале стояли двое полицейских в форме. Хогарт огляделся, но больше никого не нашёл. Ни сотрудников уголовного розыска, ни криминалистов — а ведь Татьяна просила прислать их. И по-немецки никто из этих двоих не говорил.
Ну, повеселимся.
Хогарт предъявил паспорт, и они тут же пробили его по рации. Минуту спустя оба уже знали, что вчера он давал показания в полиции. Но, к счастью, Татьяне не пришлось мучительно переводить — с полицейскими он мог объясниться по-английски.
— В вазе эпохи Мин — рыбки из аквариума, а эта кошка принадлежит хозяину, — пояснил Хогарт, пока Жужу прижималась к его груди. Зверюга мало-помалу становилась изрядно тяжёлой — зато, надо признать, и более ручной.
Тот, что помоложе, кивнул напарнице; та забрала у Хогарта кошку и взялась за телефон.
— Мне сказали, дверь выломали вы, — сказал полицейский. — Почему?
Хогарт бросил на Татьяну выразительный взгляд, потом стряхнул кошачью шерсть с поло.
— Я хотел навестить месье Бонне и услышал из лавки крик, — соврал он. — Дверь была заперта, племянница вызвала полицию, а я вошёл внутрь. — Татьяна странно на него посмотрела и тут же отвернулась. Тут на Хогарта посыпались вопросы, на которые он не мог ответить ни на один.
— Послушайте! — сказал он наконец. — Взломщица была в маске и сбежала через чёрный ход со склада. Месье Бонне она тяжело ранила, потому что вытягивала из него сведения. Её интересовал некий месье Руссо. Вот туда вам и надо срочно выслать патруль. — Он понимал, как глупо это звучит. В Париже Руссо, наверное, не меньше, чем Мюллеров и Майеров в Вене.
— Франсуа Руссо, миллионер? — спросил полицейский.
Хогарт пожал плечами.
— Понятия не имею. Вероятно, да. — Кто ещё мог бы выкупить Костяную иглу? Уж точно не голодранец.
Полицейский кивнул.
— Пока мои коллеги будут допрашивать месье Бонне в больнице, к месье Руссо отправится патруль. Но вернёмся к вам. Так зачем, говорите, вы сюда пришли? — Хогарт застонал и рассказал всю историю заново.
Когда они с Татьяной наконец дали показания, всё-таки явились люди из розыска и криминалисты — оцепили лавку, обыскали, всё отсняли. И началось по новой. Ещё один допрос, теперь профессиональнее и подробнее, и его Хогарт тоже стерпел — правда, со всё возраставшим нетерпением: время утекало впустую.
— Пожалуйста, верните мне паспорт — попросил Хогарт спустя добрых полтора часа.
Комиссар покачал головой.
— Будьте добры зайти завтра утром ещё раз в комиссариат.
Что-что? Пропавшая австрийка была им более-менее безразлична, но стоило речь зайти о соотечественнике — и они чуть ли не в истерике.