— Ладно, буду командным игроком, — сказала Эме в надежде наконец закончить разговор. Уже не одну неделю она замечала, как в мадам Воклен что-то закипает.
— Нет, дело не в этом. Тебе не хватает эмпатии. Внутри ты страшно холодная — тебе нужно наконец оттаять.
— Если бы вы знали…
— Я знаю, что случилось с твоей семьёй. Но ты не единственная сирота в этой школе. Больше вливайся в коллектив, учись заводить дружбу. И ещё тебе надо научиться прощать саму себя.
— Ладно, я себя прощаю, теперь можно идти?
— Эме, отнесись к этому серьёзно!
А она и относилась! Но её повадки не имели никакого отношения к смерти родителей — она всегда чувствовала, что не такая, как все. Возможно, смерть матери это лишь усилило, но мать к тому же была единственной взрослой, с кем у неё была близкая связь. Именно такого человека ей теперь и не хватало. Эме всегда восхищалась жёсткостью матери, благодаря которой та так высоко поднялась. Особой любовью мать не пользовалась, но уважали её повсюду. И ради кого ей теперь, скажите на милость, проявлять эту хвалёную эмпатию? Ради учителей-идиотов, которые, кроме мадам Воклен, понятия не имели, как обращаться с холодным гением?
— Почему бы тебе не пойти в кружок живописи? Или в театральную студию? Им как раз нужен кто-нибудь на второстепенную роль.
Театральная студия. Эме поморщилась. Играть на сцене ей учиться было незачем. Притворяться она научилась ещё в раннем детстве, у матери; там это было жизненно необходимо. И пусть мать обходилась с ней холодно и жестоко, зато всегда была рядом. В отличие от отца, который вечно мотался по командировкам, а если и оказывался дома, находил время только для Давида.
— Спасибо, я подумаю, — пробормотала она.
— Эме, я знаю, ты чувствуешь себя уже совсем взрослой, — сказала мадам Воклен. — Но взрослеть — это ещё и брать на себя ответственность.
— Каждая из этих стерв отвечает сама за себя.
— Я говорю не о них, а о твоём брате!
Эме бросило в жар. Давиду было одиннадцать, в «Элит Мондэн» он учился первый год. При жилистом, крепком сложении он был на редкость чувствительным, застенчивым и тихим — полная противоположность Эме. Она подняла глаза.
— Это вы о чём?
Мадам Воклен вздохнула.
— Твой брат к тебе очень привязан.
Эме не стала спрашивать, откуда той это известно. Ответ она знала. Муж мадам Воклен преподавал у мальчиков, в мужском крыле «Элит Мондэн». С самим месье Вокленом Эме ни разу не сталкивалась, но знала его репутацию: жестокая сволочь, доведшая до слёз уже не одного мальчишку — причём не только словами. Рукоприкладство в «Элит Мондэн» было официально запрещено, но, покуда школа давала нужные показатели, никого снаружи не заботило, что творится в стенах интерната. А показатели школа давала — об этом пеклись учителя. Поговаривали, что иные родители именно поэтому и отправляли сюда детей — чтобы их не только нежили да нахваливали.
Эме страдала от этого не так сильно, как другие: она знала, что и мать одобрила бы такие методы. И, если не считать того, что её срок здесь и без того был наполовину позади, муштра её не сломала, а лишь закалила — сделала твёрдой, как голая сталь, которую день за днём заново перековывают в горнах школьных классов.
И всё же она боялась за Давида. Он был не такой, как она, — мягче, ранимее. Школьные годы будут для него долгими и жестокими, и он вполне может на них надломиться.
— Тебе надо получше заботиться о брате. Будь рядом, дай ему опору, иначе он здесь не выдержит, — сказала теперь и мадам Воклен.
Видно, она знала, как круто обходится с Давидом её муж. Но сама против него ничего не предпримет — а значит, всё ложилось на Эме. И если уж забеспокоилась сама мадам Воклен, дело и впрямь было серьёзным.
— Хорошо, — сказала Эме.
Кроме управляющего родительской виллой, её majordome, Давид был единственным, кто остался у неё от всей семьи. Он прошёл через ту же судьбу, что и она, и да — она должна о нём заботиться. Теперь больше, чем когда-либо. Телом он был крепок, но душой куда слабее её.
— Хорошо, — повторила она.
Мадам Воклен улыбнулась.
— И вот ещё что, девочка моя: отпусти волосы. Эти прекрасные смоляные волосы так идут к твоим карим глазам и тёмным бровям. А мальчишеская стрижка под пажа тебе не к лицу. Отрасти их.
Эме подняла глаза. Она растерялась.
— Зачем?
— Зачем? — повторила мадам Воклен. Она провела ладонью по её плечу. В этом прикосновении было что-то тревожащее и в то же время интимное. — Мальчишкам такое нравится. И не смотри ты вечно так серьёзно. Улыбнись разок. Ты хорошенькая, когда смеёшься.