Плевать на мальчишек! Они ещё тупее, чем стервы из её класса.
— Я подумаю. — Она попыталась улыбнуться, но и сама почувствовала, что вышло неудачно. — Я замёрзла. Можно мне теперь в душ?
— Да, иди. — Мадам Воклен погладила её по волосам, и на мгновение Эме захотелось, чтобы мать хоть раз прикоснулась к ней вот так.
Луна заглядывала в комнату на четверых, остальные девочки давно уже спали, тихо дыша, а Эме всё лежала на спине без сна. Она смотрела на рейки и матрас койки над собой и думала о словах мадам Воклен.
Днём она отправила брату эсэмэс.
Не давай этим уродам себя сломать, Синеглазый! Прорвёмся вместе — как и всегда. Я всегда рядом.
Ответ пришёл через пару минут.
Ты права, да пошли они!
Эме ухмыльнулась. Но потом узнала от одноклассниц, что на дневной тренировке месье Воклен при всех размазал Давида так, как не размазывал ещё ни разу. Эта сволочь ненавидела её брата — бог знает за что; может, когда-то у него были личные счёты с их отцом или он завидовал тому, как хорош собой Давид? — и с тех пор от брата не было ни слуху.
И вот, пока она лежала без сна, глядя на койку над собой, в коридоре вдруг послышались тихие шаги — и стихли у её двери. Она повернула голову. Кто-то снаружи медленно надавил на ручку, дверь приотворилась, из коридора упал свет. И тогда Эме различила силуэт Давида.
Как тогда, в ту ночь, когда умерли наши родители.
— Эме? — расслышала она его шёпот.
— Да, — выдохнула она.
Он закрыл дверь и босиком, в темноте, прокрался через комнату. Через секунду она ощутила его рядом. Он стоял у её койки.
— Ты с ума сошёл? — прошептала она.
— Стена — ерунда, а окно в прачечную было открыто. — Беззвучно он приподнял одеяло и юркнул к ней, в тепло.
Кожа у него была холодная, а у неё, наоборот, горела. Она обняла его, он прижался к ней и тихо всхлипнул.
Сверху заворочалась соседка по комнате.
— Что такое?.. — сонно пробормотала она.
— Заткнись и спи дальше, — шикнула Эме.
Она обнимала Давида и случайно задела его плечо. Он невольно вздрогнул. Похоже, месье Воклен избил его крепко.
— Тш-ш… — прошептала она.
Он перестал плакать, прижался ещё теснее, и она чувствовала его дыхание, его тепло, чувствовала, что ему нужны защита, укрытие, её близость. Им не нужно было много говорить — да в общем-то и вовсе не нужно. Между ними всегда была эта невидимая нить, что держала и без слов.
ЧАСТЬ 3
ГЛАВА 28
Версаль. Среда, 16 сентября
Хогарт почти не сомкнул глаз. Всякий раз, просыпаясь среди ночи в гостиничном номере, он машинально нашаривал пистолет на подушке рядом. И первой мыслью было: Татьяны и Элизабет здесь нет. Ни в этой комнате, ни в соседней.
Элизабет больше не разбудит его поцелуем, не сделает потом утреннюю гимнастику и не закажет в номер апельсиновый сок. Свежевыжатый сок она пила и дома, пока он готовил завтрак. Поварихой была неважной — а если честно, кошмарной. Потому он и собирался показать ей пару несложных рецептов. Кухня у него прекрасная, просторная — готовить вдвоём было бы в радость. Но всё это — воспоминания, общие планы — казалось теперь удручающе далёким.
А следом подступила тревога за Татьяну. Внутри стало пусто, и красный огонёк спутникового ресивера под телевизором одиноко и назойливо мигал в темноте. Чуть позже сквозь узкую щель между задёрнутыми шторами пробился первый рассвет. Среда — день, когда в полночь истечёт ультиматум мадам Горгович-Медунян. Если к этому сроку он не найдёт для неё костяную иглу, живым из Парижа ему не уехать. Хотя сейчас это волновало его меньше всего — во всяком случае, меньше, чем судьба двух женщин.
В пятницу Татьяна будет мёртвой плыть по Сене — и что угроза не пустая, после всех уже случившихся смертей сомнений не оставалось. Что до Элизабет, он и сам не знал, какой исход предпочёл бы: что она замешана в убийствах, но жива и здорова, — или что она невиновна, но где-то взаперти. Выбор между чумой и холерой. К счастью, делать его не приходилось — нужно было лишь выяснить, как обстоит дело на самом деле.
Когда от собственного бессилия в четырёх стенах стало невмоготу, он отправился на пробежку. Круг по просыпающемуся Парижу помог сбросить напряжение. После горячего душа он натянул джинсы, поло и пиджак, кое-как прибрал разгромленный номер и снова повесил на дверь табличку «Prière de ne pas déranger».