Большое табло сообщало, что рейс «Австрийских авиалиний» из Вены приземлился сорок минут назад. Хогарт ещё раз взглянул на телефон. Мы в «Café au lait» — гласила эсэмэска, полученная от Кольшмида пять минут назад.
Мы? Множественное число?
Он протиснулся сквозь толпу и наконец отыскал кафе. У стойки тянулась очередь, зал был набит битком. Большинство сидели среди багажа и, видимо, дожидались, когда их заберут.
Оглядевшись, Хогарт заметил машущую ему руку. Кольшмид. Росту в нём — едва метр шестьдесят. Он сидел в нише, у самого окна, за которым люди шли к вокзалу. Лицо и руки белые, как стена. Страх перед полётами, похоже, вымотал ему последние нервы. Если повезёт, венец сейчас уже в таком состоянии, что лёгким нажимом его удастся уговорить лететь обратно. А в нынешней передряге он будет путаться под ногами больше, чем когда-либо.
Хогарт медленно подошёл ближе. Перед Кольшмидом стояли две чашки кофе, а напротив сидел рослый человек в сером костюме, спиной к залу. Рядом — обычный чемодан и гигантская дорожная сумка чуть ли не в человеческий рост.
О нет! Хогарт замедлил шаг — он узнал того, кто прилетел с Кольшмидом. Хельмут Раст. Лучший друг покойного отца, его наставник и директор венского филиала «Medeen & Lloyd».
Раз Раст явился лично — значит, они выкатывают всю артиллерию.
А ведь сердце у старика уже изрядно сдало, и Хогарт охотно избавил бы его от этой поездки. Но Раст упрям и в таком вопросе всё равно не дал бы за его совет и ломаного гроша. Лишь бы только не угодил под перекрёстный огонь. С другой стороны, связи у Раста хорошие — может, и пригодятся.
Раст поднялся, обернулся и с измученной улыбкой пожал Хогарту руку. Несмотря на преклонный возраст, рукопожатие осталось крепким.
— Выглядишь хреново, — констатировал он скрипучим голосом.
Как всегда, внушительный старик с венчиком жидких волос и фигурой широкоплечего огородного пугала был одет в один из самых изысканных костюмов, какие Хогарт когда-либо видел. Но ухоженный вид не скрывал, что он сильно встревожен. И уж точно не только из-за Элизабет и пропавшего экспоната — из-за самого Хогарта тоже.
— «Хреново» — в самую точку, именно так себя и чувствую. Я прямиком из Версаля, — объяснил Хогарт. — Сначала ехал автостопом в прицепе трактора, остаток пути — на такси. — Раст глядел на него с любопытством, Кольшмид — растерянно. — За мной гонится полиция, но я сумел смыться.
— Святые угодники! — Кольшмид вскинул руки. — Я так и знал. Это что же, вы выходите из дела? — На миг по его лицу скользнула злорадная ухмылка ростовщика, которому в радость, когда конкурент сел в лужу. Краски медленно возвращались к щекам.
Хогарт проглотил злость.
— Я хоть раз выходил из дела?
— Нет, ни разу, — ответил за него Раст. Он сел, Кольшмид с Хогартом тоже опустились на места.
— Наши номера в «Жардене» будут готовы только через два часа, — сказал Раст. — Так что время есть. Обсудим дело спокойно.
Мешки под глазами покраснели, а руки, скатывавшие посадочный талон в трубочку, были усыпаны старческими пятнами и узловаты, как корни. Лицо избороздили морщины тревоги, но из руководящего кресла на пенсию старик упорно не желал уходить уже много лет. Эта отрасль была его отраслью, и заседания правления нужны ему, как старому паровому котлу — уголь. С его приездом дело перешло в разряд первостепенных.
Хогарт изложил все подробности и ничего не утаил — ни отпечатков Элизабет на местах преступлений, ни похищения Татьяны, ни полученных угроз. Какое-то время все молчали.
— Чёрт бы всё это побрал, — выругался наконец Раст. Зубы скрипнули. Таким отчаявшимся Хогарт его ещё не видел.
Кольшмид снял роговые очки и помассировал переносицу. Вид у него был ошарашенный, как у человека с непереносимостью лактозы, угодившего на молокозавод.
— Снова и снова вы своим упрямством и сольными вылазками подставляете компанию.
— Зато именно так Хогарт всегда и распутывал самые сложные дела, — возразил Раст.
Хогарт перегнулся через стол.
— И это всё, что вы можете сказать? — спросил он.
— Да, чёрт возьми! — Кольшмид водрузил очки на нос. — Вам следовало сдаться полиции, а не удирать.
— Тогда вы бы сейчас ровным счётом ничего не знали об этом деле, а в лучшем случае завтра-послезавтра получили бы десять минут на разговор со мной в комнате для допросов.
— На свете больше восьми миллиардов людей, и Элизабет угораздило нарваться именно на вас, — проворчал Кольшмид.