ГЛАВА 38
Дорога тянулась, казалось, бесконечно. Нескончаемая тряска причиняла Татьяне такую боль, что она крепко зажмурилась. Не помогло. Ни от грохота, ни от чудовищной головной боли, которая с каждым часом делалась всё нестерпимее. Она уже мечтала о долгом спасительном обмороке, но тело отказывало ей в этой милости. Зато каждую кочку она ощущала ссаженными ранами на запястьях и лодыжках — там, где впивались пластиковые стяжки.
Наверняка уже далеко за полдень.
Наконец машина сбавила ход и встала. Не на минуту — не из-за перекрёстка или переезда. Нет, на этот раз остановка затянулась. И бензином не пахло. Значит, не заправка.
Похоже, они всё-таки добрались до места. Больше всего ей хотелось сесть, вытянуть руки и ноги, размять затёкшие суставы. Ей позарез нужно было попить и в туалет. А душ был бы просто блаженством.
Хлопнула передняя дверца. С тех пор как водитель говорил по телефону с той женщиной, он не проронил ни слова. Теперь открылась задняя дверь. В машину хлынул свежий воздух. Пахло сыростью, духотой и солью.
Морская вода!
А ещё крики чаек и далёкий тихий рокот прибоя. Она была у моря. На побережье.
Потом — негромкое журчание и блаженный стон.
Водитель мочился на обочину.
Просто остановка отлить.
Он застегнул молнию на брюках и забрался к ней в машину. Тело само собой напряглось. Руки и ноги одеревенели. Она затаила дыхание, громко застонала и стиснула колени.
Но он ничего ей не сделал.
Открыл какую-то коробку, содрал с чего-то плёнку, щёлкнул ногтем по предмету. В следующий миг до неё долетел отвратительно резкий запах спирта.
Ещё один укол, — дошло до неё.
И тут же игла вошла сквозь штанину в бедро. Без всякой дезинфекции, прямо через ткань. Она хотела отдёрнуть ногу, но мужчина держал крепко. Через мгновение иглу уже вынули. Место укола жгло огнём. К горлу подкатила тошнота. Только не выблевать, — приказала она себе. С кляпом во рту недолго и захлебнуться рвотой.
Дышать неглубоко! Спокойно! Повернуться на бок!
Она попыталась расслабиться. По щеке покатились слёзы.
Задняя дверь захлопнулась. Тут же завёлся мотор. Погружаясь в полудрёму, она ещё чувствовала, как тряская дорога делается всё тише и тише… будто её устелили ватой и она вела прямиком в бездонную тьму.
Пятью годами ранее
Эме наклонилась к таксисту и попросила квитанцию. От вокзала, куда она полчаса назад прибыла на TGV, было всего несколько километров. Расплатилась, но чаевых не дала. В конце концов, последние десять минут он вовсю пялился в зеркало заднего вида на её грудь. С него хватит.
— Довезти вас до самых ворот? — спросил водитель.
— Нет, спасибо, не нужно, сидите. Я сама. — Она выбралась наружу, достала из багажника спортивную сумку, захлопнула крышку и проводила взглядом такси, что покатило прочь с участка.
Потом подошла к массивным чугунным воротам. Жером, её управляющий, уже отворил их. Живые изгороди подстрижены, бордюрные камни между подъездной дорожкой и газоном словно отполированы, пахло свежескошенной травой. На зелени, ещё лежавшей в тени, поблёскивала роса, а клумбы были ухожены так, будто он подравнивал их маникюрными ножницами. Даже фонтан журчал. В воде купались дрозды. Солнце как раз вставало сбоку за домом.
Начались летние каникулы, а с ними — и совершенно новая пора в жизни Эме. Позади интернат, бакалавриат сдан с отличием, вступительный экзамен в Высшую национальную школу изящных искусств в Париже пройден, и в сентябре она поступит в этот прославленный художественный вуз.
А ещё в сумке через плечо лежали бумаги от нотариуса, которого она навестила вчера. Гражданского совершеннолетия она достигла ещё в прошлом году, однако отец распорядился в завещании, чтобы состояние перешло к ней лишь по исполнении девятнадцати. И вот теперь, в свой девятнадцатый день рождения, она наконец вступила в права наследства. А это как-никак половина усадьбы в пять гектаров: конюшни, бассейн, оранжерея, вилла с зимним садом, лесок, лодочный сарай и собственный выход к пляжу. Вторую половину, которую Давид так же унаследует в девятнадцать, пока что распоряжением суда вели за него. Всего три года ещё, но за это время она вместе с братом доведёт поместье до блеска. Они были во всём заодно. Всё должно выглядеть так, как понравилось бы отцу и матери.
При всей своей жёсткости и душевной холодности к детям мать была женщиной очень умной, изысканной и светской. Известная коллекционерка, она превратила сад вокруг дома — с клумбами, дорожками, павильонами и скульптурами — в подобие музея под открытым небом, посвящённого разным эпохам древности. Сколько благотворительных приёмов и вечеров со сбором пожертвований повидала эта усадьба — и всё это разом оборвалось со смертью матери.