— Насмотрелся, Сону? — спросила она.
— Простите, мадам. — Он торопливо опустил глаза.
Захоти она — Сону был бы её. В любую минуту. Ещё в юности мадам Воклен, преподавательница физкультуры в «Элит Мондэн», открыла ей, на что мужчины обращают внимание. Ученицей Эме оказалась прилежной, скоро превзошла наставницу и теперь и впрямь могла заполучить кого угодно. Кого угодно! Только вот желания не было. Ни к Сону, хорош он собой или нет, ни к кому другому. Она даже не была уверена, не заводит ли её сильнее красивое женское тело.
Она кивнула на поднос:
— Это Давиду?
— Да, мадам. Смузи: апельсин, нектарин, киви.
— Дай сюда, Сону, я сама отнесу. — Она забрала поднос и зашагала мимо домика к восточному крылу.
Дверь в покои Давида была открыта. У входа стоял прислонённый горный велосипед, под скамьёй валялись беговые кроссовки и теннисные ракетки.
— Есть кто дома? — крикнула она, перекрывая жёсткий рок, что гремел из дома.
— Я в гостиной!
Она вошла и поставила поднос на комод. Волосы у Давида были ещё мокрые, от него пахло лосьоном после бритья. В одном лишь полотенце он стоял у стереосистемы и растягивал икры. Колонки подрагивали; Давид убавил громкость. На вертушке крутилась пластинка, рядом лежал конверт от альбома Whitesnake.
Английский рок. Как всегда!
— Есть минутка? — спросила она.
— Долго или быстро?
— Долго…
Он улыбнулся:
— Для тебя — всегда. — На внутренней стороне левого предплечья красовалась татуировка с логотипом Whitesnake, на правом — эмблема американской регбийной команды, а на широкой шее — знак Harley-Davidson с распахнутыми орлиными крыльями.
Давид бредил всем англо-американским и, в отличие от неё, к французской культуре оставался почти равнодушен. Зато Лазурный Берег он любил не меньше сестры, и Эме знала: отсюда он не уедет никогда.
— О чём поговорить-то? — Он схватил стакан и сделал большой глоток смузи.
— О наших родителях.
Солнечная улыбка тут же сошла с его лица.
— Точнее, о смерти наших родителей, — уточнила она. Четырнадцать лет эта тема была под запретом. Они ни разу её не касались — но теперь время пришло. — Мне нужно с тобой кое-что обсудить.
— Ладно, как скажешь. — Он отставил стакан и вытер губы.
Она беззастенчиво оглядела его икры, тугие бёдра, пресс, грудь, широкие плечи.
— Нравится то, что видишь, сестрёнка? — спросил он.
Эме вспомнила недавнюю сцену с Сону у бассейна и не сдержала улыбки.
— Твоя бритая грудь меня не интересует, — сказала она, хотя глаза по-прежнему бесстыдно скользили по его телу.
Он приподнял бровь:
— Но ты её заметила!
Она шагнула ближе и провела ногтем по бицепсу.
— Сколько ты сегодня набегал?
— Семнадцать.
— М-м-м… — промурлыкала она. — Ещё в форме?
— Всегда.
Полотенце соскользнуло на пол между ними. Хватило одного его жадного взгляда — и стало ясно, что будет дальше. Похоже, ему, как и ей, было совершенно безразлично, есть у него девушка или нет.
Потом, пока Эме лежала в гостиной на диване, прикрытая лишь куцым полотенцем, Давид вышел и смешал в домике у бассейна два коктейля — себе и сестре. На этот раз кое-что покрепче смузи: он знал, что Эме фруктовую бурду в рот не возьмёт. Кислятина по моде, как она выражалась. Бросил кубики льда и поплыл нагишом, нарезая дорожки в бассейне.
Внутри всё бурлило, и дело было не только в том, что они с Эме делали. Она хочет поговорить о родителях. Да только что тут обсуждать? Отец хотел застрелить грабителя, по нелепой случайности попал в мать, а потом покончил с собой. Трусливая мразь! Поколебался бы он хоть на миг, вспомнил бы хоть на секунду о детях — они бы успели до него докричаться, остановить. Всё было бы иначе, и, может, они никогда не угодили бы в интернат.
Там он прошёл через ад — но зато они с Эме никогда не сблизились бы так, как теперь, и никогда не легли бы в постель. Что бы ни говорила мораль, ему это было нужно — нужна была она, и без неё он жить не мог. Пусть между ними становилось всё безумнее. В конце концов, она хотела того же, что и он. На этот раз они впервые сделали это средь бела дня. И было хорошо, чертовски хорошо. Он и не подозревал, что Эме настолько в это втянута и нуждается в этом не меньше его. Может, они оба просто чокнутые извращенцы.
С другой стороны, он понимал: обычную жизнь надо держать отдельно, не давать этим мыслям места в голове. И он нарезал дорожку за дорожкой, в который раз вытесняя из памяти то, что только что случилось, чтобы вернуться в нормальную колею — ту, где не трахаешь родную сестру.