— Владыка вод, — повторила Одиндиса.
— Так его называют русы, — объяснил Михран. — У каждой реки есть свой владыка.
— Так какому богу нам доверять? — спросил Торстен.
— Чем их больше, тем лучше, — ответил Рыжий Оттар. — Они все нам пригодятся.
— Сегодня первый день мая, — напомнил армянин. — Первое торговое поселение, которое повстречаем, — это Дубовики, а первый город — Хольмгард. Туда семь дней пути.
— А сколько дней до Киева? — поинтересовалась Сольвейг.
— Двадцать три по воде и три по суше. И три дня отдыха.
— Что за дни по суше? — спросила девушка. — Они для торговли?
— Нет, вы будете торговать по вечерам на остановках. Дни на суше — это волок.
— Что это такое?
Михран принялся толкать перед собой воздух, да так усердно, что опрокинулся на груду шкур.
— Толкать! — со смехом выкрикнул он, все еще стоя на коленях, потер руки и с трудом поднялся. — Ты увидеть! — жизнерадостно пообещал проводник.
Когда Торстен отвязал лодку, портовые гребцы веслами оттолкнули ее подальше от берега. Вся команда радостно загудела, а булгары на борту своей бочкоподобной лодки принялись махать руками. Сольвейг почувствовала, что ею овладевает воодушевление.
— Смотри! — обратилась она к Эдит, которая сидела напротив. — Какие ярко-желтые берега.
— Шафран, — отозвалась та. — Или флаги.
— Цвет светлых надежд. Но я так хотела бы, чтобы Эдвин и Синеус…
— И я, — сказала Эдит.
Налегая на весло, Сольвейг ощутила, как об ее правую руку ударяется что-то в кармане накидки.
«Моя бусина. Мне нужно смастерить кожаный шнурок для нее. И носить на шее. Тогда ее увидит Вигот. Если это он украл бусину, то пропажа скрамасакса — это тоже его рук дело».
А Рыжий Оттар размышлял о своем кормчем и о кузнеце. Позже в тот же день он зажал обоих в углу и пригрозил:
— Если бы я еще в Сигтуне знал то, о чем сейчас догадываюсь, ни один из вас не ступил бы на борт моего корабля. Вижу, между вами пролегла какая-то тень, но первый долг каждого из присутствующих — чтить своих спутников. Если хоть один из вас не будет сидеть смирно, вы оба мне за это заплатите.
Под конец дня, когда судно медленно приближалось к причалу Дубовиков, гребцы уже заработали себе мозоли на ладонях и изнемогали от усталости.
— Ах! — крикнул Михран, указывая на толпу, сгрудившуюся на пристани. — Кого я вижу!
— Кого ты там видишь? — огрызнулся Рыжий Оттар.
— Того, кто сумеет поднять наш дух!
— Я бы с большей радостью утопил сегодня свой дух в добром кубке эля, — отозвался Торстен.
— А теперь полегче, полегче! — призвал всех проводник.
Изящно, будто черный лебедь, проскользила лодка вдоль причала, и Михран, ловко накинув петлю на один из столбов, выпрыгнул на сушу.
Увидев его, один человек на пристани вскрикнул. Опустившись на корточки, он прыжками понесся к Михрану. Тот тоже опустился на четвереньки, и они стали играючи молотить друг друга кулаками, пока наконец не поднялись, хохоча.
— Смик! — воскликнул Михран. — Старый дружище! — Он обернулся к команде: — Смик — скоморох.
— Кто? — не поняла Брита.
Смик схватил ее за мочки ушей и легонько потянул:
— Большие уши! Вот что тебе нужно. Как у нас, зайцев.
— Скоморох, — повторил Михран. — Хотя и наполовину швед.
Смик скроил кислую мину:
— Над этим нельзя смеяться. — Он повернулся к Барду: — Здравствуй, творение!
— Я не такой.
— Не какой?
— Не творение.
— Конечно такой. Человеческое творение. Все в тебе сотворено: от макушки до пальцев на ногах. Все-все. Все мы творения.
— Даже драконы? — спросил Бард.
— Я же сказал тебе, — пояснил Михран. — Это Гардарики. Перекресток, где люди становятся дикими зверьми…
— А зверские создания — людьми, — добавил Смик.
Он потянулся, вынул свой правый глаз и положил себе на язык.
Бард и Брита раскрыли рты.
— Хочешь кусочек, лопоушка? — спросил он.
Брита скривилась.
Смик вынул глаз изо рта и вставил его обратно на место. Дети рассмеялись.
Скоморох оглядел путников:
— У кого-нибудь из вас есть стеклянный глаз?
— У меня есть, — услышала Сольвейг свой звонкий голос. Она посмотрела из-под ресниц на Вигота и увидела, как он напрягся.
— Да неужто? — вопросил Смик.
— Третий глаз, — сказала Сольвейг. — Он видит, каков человек на самом деле.
— Хмм… — промычал Смик. — Да ты мудра.
Все ждали, но Сольвейг больше так ничего и не сказала. «Не сейчас, — подумала она. — Придет еще время».