— Я подготовляю путь, — серьезно кивая, сообщил девушке Михран.
— Это я заметила! — откликнулась та.
Сольвейг села на холодную плиту рядом с юношей:
— Рыжий Оттар говорит, что он найдет тебя, когда вернется сюда. Тебя больше не ждут никакие наказания. Ты знаешь это, не так ли?
Вигот кивнул.
— Мне кажется, он попытается довезти тебя домой.
— А ты? — спросил Вигот.
— Что я?
— Домой?
— О, я не знаю. Мой дом там, где отец.
— Мои лесы… Все мои крючки…
— Да?
— Они твои, — слабым голосом сказал он. — Все твои.
— Ох, Вигот!
— Как жаль…
— Что?
Его темные глаза сверкали во мгле.
— Как жаль, что я… Твоя бусина… Твой глаз.
Сольвейг безмолвно склонила голову, и ее чудесные золотые волосы упали Виготу на грудь. Она помедлила мгновение, а затем встала и, сдерживая горячие слезы, отвернулась.
На причале в полутьме маячили две бледные фигуры. Один человек остановился рядом с лодкой Рыжего Оттара, прячась в тени опрокинутого ялика, но другой прошел прямо к судну, поставил правую ногу на сходни и позвал:
— Оттар!
Рыжий Оттар зарычал. Все на корабле сидели, сгрудившись вокруг мачты; кто-то потягивал эль, кто-то клевал носом. Бруни и Слоти разговаривали о своих последних приобретениях. Одиндиса рассуждала о том, что без Вигота — хотя тот и был совершенно бесполезен с тех пор, как получил свои ужасные раны, — теперь все по-другому.
— Рыжий Оттар!
Рыжий Оттар прорычал снова и поднялся на ноги. Он схватил пылающий факел и вынул его из железной подставки.
— Кто там? — выкрикнул шкипер.
— Посланник короля, — отозвался голос.
Рыжий Оттар прошел несколько шагов по сходням и помахал факелом у незнакомца перед носом.
То был Эдвин.
18
Эдвин плыл с ними. Синеус плыл с ними. И несмотря на все его ворчанье, Рыжий Оттар вовсе не был этим недоволен.
— Когда мы доберемся до Миклагарда, — сказал он Эдвину, — ты будешь посланником короля. Но на моем судне вы с Синеусом гребцы.
— Подменные гребцы, — твердо возразил тот.
— Вигот работал веслом в паре со мной. И именно этим вы со славянином и займетесь. По очереди.
— Мы будем стараться.
— Да уж пожалуйста, — откликнулся Рыжий Оттар и обратился к Михрану: — Ты ведь знал обо всем этом.
Проводник вытянул руки перед собой, словно взвешивая что-то на весах.
— Ах ты, мошенник! — В голосе шкипера возмущение мешалось с восхищением.
Сольвейг и Эдит были в восторге от новых членов команды. Их мнение разделяла и Одиндиса. Сольвейг не однажды замечала, как они с Синеусом подолгу улыбались друг другу.
— Ты помнишь, как назвал нас Эдвин? — спросила девушка у подруги.
— Прекрасные молодые женщины! — с улыбкой воскликнула Эдит.
— А потом Оттар сказал, что я недозрелая девица, пустившаяся в необдуманный путь, а ты — рабыня.
— Я и есть рабыня.
Вечером, когда все собрались на палубе, Михран начал свой рассказ:
— Первый порог… — Он отхлебнул эля и продолжил: — Называется Большерот. Некоторые проводники зовут его «Не спи!».
— На таком пути, — жизнерадостно проговорил Оттар, — каждый день что водопад. Трудности, опасности, непростые решения…
Михран помахал пальцем у него перед носом и покачал головой.
— Не трудно, — хмуро предостерег он шкипера. — Очень трудно. Не опасно. Очень опасно. Завтра.
С безопасной твердыни берега Рыжий Оттар и Сольвейг глядели, охваченные ужасом, на первый порог.
У их ног бурлила молочно-белая вода, извиваясь меж грозных камней, и издавала такие звуки, точно великан спешил поскорей проглотить свой завтрак. Волны рассекались утесами на ленты и, минуя каменистую преграду, каким-то непостижимым образом резво возвращались назад.
«У меня кружится голова, — подумала Сольвейг. — Течения в нашем фьорде вовсе не такие яростные, как здешние».
— Почему ты не предупредил нас? — завопил Рыжий Оттар.
— Если бы я предупредил, — крикнул в ответ Михран, — вы бы все напугались.
Нос лодки привязали двойным канатом к могучему дубу. Михран созвал всех и принялся давать распоряжения. Он ткнул пальцем в реку:
— Эта вода. Ужасная! Но тут можно… — Проводник указал на поток, что пузырился и закручивался вихрями у его ног, и уверенно кивнул.
Затем Михран приказал мужчинам раздеться до подштанников, а женщинам — снять шерстяные накидки и остаться в длинных рубахах без рукавов.
— Ты хочешь сказать… — с негодованием проговорила Одиндиса.