— Ты, Скоморох, остерегись. Глотку вспороть никогда не поздно. Тебе или твоей... — Последнее слово тонет в хрипе. Изящное лезвие входит среднему в бок.
Названный Скоморохом бросает, почти не целясь, иначе бы угодил меж позвонков. А так — грязная работа, поспешная. Если в почку — не жилец.
Девица, побледнев ещё сильнее, отворачивается.
Я провожаю братьев взглядом — и след из крови, что тянется за ними по снегу. Размышляю, пора ли звать Салдина или обождать немного.
Ну и дела творятся!..
***
Скомороха зовут Нада́ном. Про себя я оставляю прозвище. Его спутница — Заряна. Красивое имя. Но для меня становится Плясуньей. Ей бы танцевать на полянах да через костры прыгать: тоненькая, лёгкая, живая, несмотря на бледность и впалые щёки, — но этому не бывать. Левой ноги у Заряны нет: отнята по колено, ниже — только деревяшка. Поразительно, как дошла так высоко, не сдавшись. Храбрая птичка.
Она закусывает губу, когда Салдин опускается рядом на колени, но не упрямится, позволяет чутким пальцам старика ощупать культю, а затем и ладный посох с заострённым металлическим концом, на который опирается при ходьбе. Говорит, что не страшно. Привыкла.
Я отворачиваюсь, чтобы не смущать. Затем и вовсе отхожу к краю — смотрю наверх, прикидывая, сколько ступеней осталось. Две трети позади, но чем выше, тем круче тропа.
— Он добрый человек. — Скоморох подходит сзади беззвучной тенью.
— Так и есть.
Может, самый добрый из встреченных мной. Мало на свете тех, кто искренне заботится и не ждёт ничего взамен.
— Кажется, они поладили, — добавляю негромко.
Заряна знает несколько слов на языке Степи, но поначалу мне приходится поработать толмачом. Хорошая работа, не пыльная. После того, как два десятка лет отмахал секирой, можно и языком поболтать.
Понятно, о чём Скоморох думает. У него нет повода мне верить. Зато ждать возвращения братьев после обещания — вполне. На вопрос о том, что не поделили, отвечает коротко:
— Стервятники. Им всё равно что жрать, хоть падаль.
Киваю. Насмотрелся на таких, пока служил в наёмном отряде. Всякое бывало, но с мертвецов дани не брал: ни колец, ни сапог не снимал без нужды.
— Ясно, — говорю. — Можем вместе наверх... Другого пути всё равно не сыщем.
Взгляд у Скомороха пронзительный, колючий. Теплеет, только когда к Заряне обращён.
— Выходит, что так. Пальцем её тронешь — окажешься внизу. — Кивает на пропасть под ногами.
Я хмыкаю. Не каждый осмелится так со мной говорить. Опытный боец всегда оценивает соперника не только по числу шрамов и развороту плеч, прежде чем бросать вызов. А певун на бойца похож мало: худощавый, с узкими ладоням и мягкими, как у девы, русыми кудрями. Но спорить ни к чему. Я видел, на что он способен, и поступил бы так же из стремления защитить дорогого человека.
Вот и гадай: друга встретил на тропе или врага. Время рассудит.
Чуть помолчав, он возвращается к Плясунье. С добрым Соколом оставляет её без опаски, а со мной — нет. Оно и понятно.
***
— Почему Плясунья? — Она подсаживается ко мне во время привала, пока мы с Салдином «дышим». — Из-за ноги звучит как насмешка.
Тонкие брови хмурятся. Плечи вздрагивают под порывами ветра.
— Вовсе нет, госпожа, — объясняю, чтобы не обиделась. — Напротив. Наш старый Сокол, — киваю на монаха, — видел в жизни много чудес. А я — всего одно. В степных землях есть бабочки. Маленькие, размером с ноготь. Летают не днём, как прочие, а когда восходит луна. И крылья у них... ну, серебрятся. Как звёздная пыль, сказали бы певцы, — усмехаюсь в надежде подобрать другое слово, но куда мне. — Красивые создания.
А впрочем... что вояка понимает в красоте?
Морщинка меж бровей исчезает. С улыбкой моя Плясунья становится почти хорошенькой.
— Тогда буду звать тебя Ворхом.
Смеюсь.
— Что? Не по нраву?
— Напротив, госпожа.
Ещё как по нраву. Чёрный медведь, которого в Вилете кличут ворхом, красуется на княжеском гербе. Могучий зверь, заступник и опора. Мне ли не знать: я сам медвежью морду рисовал на щите, пускай служил в Чурнавском остроге, а не в столичной Вилице.
Отрадно, когда о тебе так думают. И разом всё становится на место.