Плясунья вскрикивает в темноте. Когда подносим лучину, становится ясно, отчего: в глубине пещеры, привалившись плечом к валуну, сидит женщина. Не скелет даже: обглоданная морозом плоть держится на костях. К груди прижат свёрток: что-то увесистое завёрнуто в тряпицу. Никто из нас не тревожит покой. Похоронить бы, как положено, да негде. Вокруг только лёд и камень.
Княжна больше не дрожит. Уходит к очагу, поближе к Салдину. Стыдится того, что испугалась мёртвой.
Зря. Я бы тоже испугался.
***
Из-за снега тропу почти не видно. Ползём еле-еле, «дышим» всё чаще.
Проклятая башня приближается нехотя, будто и впрямь бережёт что-то от чужаков. Интересно, многие ли попадали внутрь?..
Стоит об этом подумать, как нога ухает вниз. Отступаю в сторону на шаг, а мимо со свистом летит камень.
— Берегись! — Ветер заглушает крик. Я успеваю оттолкнуть идущего впереди Салдина.
Скоморох оборачивается. Ладонь тянется к поясу, но не успевает. Второй камень, пущенный из самодельной пращи, ударяет его в висок. Певун взмахивает рукой, пытаясь удержать равновесие, но оскальзывается. Два шага назад — медленных, как сквозь студёную воду, — и он падает в пропасть спиной вперёд.
Истошный вопль проносится над скалами. Никакой ветер ему не помеха.
Я всякое видал в боях, но от крика княжны леденеет сердце.
Расстояние, что отделяет меня от братьев, беру двумя прыжками. Думать становится некогда. Нож по рукоять входит в глазницу старшего. Средний оттаскивает меня, перехватывая за горло. Бью под колено и скидываю со спины.
Не была, значит, смертельной рана от броска кинжала. Следующая — будет.
Камень бьёт по уху. Мир на короткий миг темнеет, теряется в звоне. Смаргиваю. Ловлю среднего за кожух, падаем вместе на ступени. Чужая рука давит на лицо, зажимая нос и рот, дышать становится нечем. Лезвие ножа рвёт сухожилие — до паха не достать. Зубами впиваюсь в руку и перекатываюсь на бок. Нож вылетает из пальцев. Пытаюсь краем глаза увидеть младшего, но куда там!.. У него, поганца, праща, больше некому стрелять.
Зря в первый раз отпустили. Все добрые, глядите-ка! Но я больше других виноват.
Отбивая чужой кулак, хватаю среднего за голову. Удар. Ещё один. О край ступени бить легко. Она всё делает за меня.
Встаю, пошатываясь, вытирая кровь, бегущую за воротник. Боли нет, только звон в ушах...
Младший наверху. Когда успел подняться? Нас с ним разделяет дюжина ступеней.
И Салдин.
Мой старый Сокол стоит на коленях. Не дышит. Овчинный полушубок потемнел от крови. Левый полузрячий глаз стекленеет.
Гэрэлд ирээй, отец. Оставь рукавицы себе.
Подбираю нож и бросаю с места. Он только чиркает ублюдка по плечу. Вижу, что княжна на земле, слишком близко к краю — тянется за посохом, но младший выбивает его пинком. Таких не клеймить надо — сразу вешать.
Последний рывок. Он встречает меня не камнем — свистом топорика. Того самого чекана, чернённого вязью. Ныряю под локоть, дело нехитрое. Моя рука сильнее и, перехватывая древко, рубит без жалости. «Клюв» пробивает впалую грудь. Неужели оно того стоило?..
Бесцветно-голубые глаза смотрят на меня — без ненависти или раскаяния, — а потом последний из братьев летит в пропасть. Я опускаюсь на снег рядом с княжной.
***
Она цела, ничего не сломано. Только деревяшки, заменявшей ногу, больше нет: треснула пополам, угодив между камнями. Всё время, пока я вожусь с её ногой, Плясунья смотрит мимо. Глаза стеклянные.
Её бы сутки не трогать, а лучше двое. Укрыть одеялом, спрятать от ветра и не прикасаться.
— Надо идти, — говорю, с трудом себя слыша. — Нельзя тут ночевать.
Она молчит. Плясунье всё равно, что можно, а чего нельзя. Кажется, будто душа её ринулась в пропасть.
Собираю в потёмках то, что осталось. Перебрасываю дорожную сумку на живот и сгибаю колени.
— Пора, княжна. Только за плечи держись, я понесу.
Приходится повторить дважды, чтобы она поняла. Моя Плясунья смотрит так, будто видит впервые.