Мы, кого они звали Этими, и они, кого мы звали Теми, в незапамятные времена уложили свод правил, по которым с тех пор сосуществовали, разделенные тонкой гранью, наш мир и потусторонний.
Когда-то, в давние времена, как говорят, когда луна была зелена, толща между нами была почти неодолима, и редко тогда наших предков, сидевших в пещерах у жаркого и яркого огня, загонявших огромных мохнатых зверей или загоняемых ими по холмам и равнинам, беспокоили призраки, редко бездна взглядывала в ответ на их наивные взоры. Тогда не водилось среди людей колдовства.
А вот когда взбесившиеся небеса ударили землю по юному лицу, когда равнины выбелило до смерти, когда замерзли без сил могучие мохнатые звери, стиснутые льдом, тогда под закрытым на годы небом, в багровом снежном сумраке, сквозь истончившуюся тьму между мирами проступили очертания Той стороны; и многие создания их стали проникать к нам, и многие старые звери земные, говорят, ушли за ту грань.
С тех пор бытие сторон определяется правилами, принятыми и у нас, и у Тех, иначе давно сгинули бы и мы, и они в хаосе.
И однажды Береника нарушила такое правило, и Некто, неведомый мне по имени посланник Той стороны, имеющий силу и право вершить суд, отнял у нее память.
Теперь она могла и ворожить, и видеть будущее, и читать знаки, как любой, кто лишился памяти в подлунном мире от прикосновения Той стороны. Лучше всех могла, как оказалось со временем. Светлая голова, во всех смыслах. Иногда я украдкой подбирал ее волос – волос ворожеи, взятый без спросу, высоко ценился в колдовстве, и та же Тетка-Чесотка отстегнула бы за него целую неделю, а то и две.
Да, в Дунге можно, если ловко оборачиваться, прибавить себе лет. Считается, что сам Дунг некогда был огромным ящером, что лес растет на его исполинских костях, что дух его никуда не ушел, и, конечно, что, как и любой легендарный ящер, где-то тут же зарыл он свои несметные сокровища.
Поэтому по окраинам Дунга всегда было людно – колдуны селились тут, ибо тут легко колдовалось; лес всегда тянул к себе пройдох, искателей сокровищ, разбойников, Государевых людей, что, конечно, иногда было одно и то же; все это обрастало челядью, крестьянством, торговлей, и, как итог, к лесу, от которого стоило бы держаться подальше, туча народу держалась поближе.
И я тут жил неподалеку. Давно уже.
А кто пропадал, ну что уж, тот пропадал. Дело такое. Новые находились.
Береника поселилась на дальнем краю – море успокаивало ее разум. Та сторона больше не имела на нее зуба и после расплаты вела с ней дела как полагается. Вскоре Береника так хороша сделалась в ворожбе и предвидениях, что и ей пожаловали силу брать и давать оплату жизнью, как и каждому, кто искусен в работе с тонкими вещами. Мне далеко до того было, я что, так, купи-продай, найди-обменяй.
Ох, Береника, знала б ты, как охота мне все бросить и просто приехать к тебе, не на часок – навеки.
…Когда истек час, я выдернул себя из мыслей о Беренике, куда более светлых, чем все семь скатившихся звезд, и на огонек вернулся к ладной, высокой избе Тетки-Чесотки. Забрал зелье, отдал два года жизни да и был таков. Я уже почти ничего не чувствовал, когда отдавал жизнь.
Когда забирал, тоже.
…Когда я закончил заливать зелье в бутылку «Русалки Руза-Ли», мечтательно-сладкого, розового, как сон на рассвете, дорогущего вина с далеких теплых берегов Юстани, когда вынул тонкую иглу из пробки и зарихтовал все следы вмешательства, когда закончил подписывать ярлык от имени Гестевальда, егеря Государева, когда отослал его в подарок Дафне Релиссе, хозяйке Бойкого Крайца, когда, в общем, я закончил все это неинтересное – я вернулся в Дунг.
Выследить Гестевальда было несложно – куда бежать ему лунными ночами, как не в Дунг, в Дунг, где так манит близостью иное и томит неясная тоска, где душа норовит выпасть из тела, где тонки все связи с внешним и так прочны становятся нити, идущие на Ту сторону. О Дунг, обитель горести, где на одном краю зима, на другом лето, а внутри ты всегда найдешь место, где прямо сейчас осень. А не хочешь искать такое, так наткнешься…
…Ладно, ладно, на самом деле это было весело.
Соль я привязал подальше, слишком уж белая, да и сам сильно близко не лез, но видел все хорошо. Без Соли, кстати, я мог бы Гестевальда и потерять, но она отменно хороша была в таких делах и в Дунге шастала, как рыба в темной воде.
Дафна, рослая, черноволосая, нездешних кровей, с блуждающим огнем в черных глазах – они напоминали прогоревшие угли, – и друг мой ситцевый, Гестевальд, вынужденный жить оборотнем с тех пор как получил от меня бутылку лучшего вина из Порт-Бескида, где на добрую одну шестую было влито оборотного зелья, встретились под сенью Дунга на широкой поляне, да не кинулись друг от друга в стороны, а наоборот.