– О, Вальд! – рыкнула Дафна, прыгая на него прямо с коня и целуя в волчью пасть. Приворотное зелье безошибочно привело ее к предмету искусственной страсти. Вот не зря я рисковал, добывая егерскую шерсть.
– Провалиться! – искренне воскликнул Гестевальд, моментально расколдованный поцелуем, как и было прописано в рецепте зелья. Я с интересом наблюдал за обратной трансформацией. Вон оно, оказывается, как.
Дохнул ветер и затих, казалось, тоже затаил дыхание, наблюдая за моментом. Нечто, имеющее силу, случилось и запечатлелось – и я был тому свидетелем, а значит, носителем, по давнему уговору людей и Тех.
По тому самому уговору, по которому за колдовство принято платить сроком жизни, призрак может убить человека, а человек – призрака, но только истинным оружием, учтенным в двух мирах.
Говорили, кстати, что оружие и орудия, которые древние люди успели сделать до сближения сторон, не подпадают под правила и законы, установленные позже. Впрочем, случая проверить у меня не было.
Дафна и Гестевальд самозабвенно целовались в осенних листьях.
Никому из них и в башку не пришло, будто что-то не так. Я оставил их раньше, чем то, что я делаю, действительно вызвало бы у меня неловкость.
Ну да, да, я потратился бы и на отворотное зелье, чтобы вернуть все как было, если бы не экономил годы.
Год там, неделю там, день там, пару лет, десять. Боги, однажды я выгадал полсотни лет за один день. И потратил их тут же.
Хуже всего то, что Гестевалд теперь будет мстить. В конце концов, ту бутылку принес ему я – мне пришлось дружить с ним достаточно долго, чтобы научиться подделывать его почерк, – а Релисса, со своей стороны, тоже быстро поймет, что к чему. Она слабая колдунья, но не глупа. С отворотным сама разберется, если захочет. Но с чего бы она захотела рушить приворот, находясь под его действием?.. Впрочем, а кому от этого хуже?
Я оседлал Соль, что терпеливо ждала меня в темной лощине, и тронулся оттуда.
А теперь к Беренике, к Беренике, к Беренике.
…Что-то такое поменялось в цвете сумерек, в запахе леса, в дрожании листвы. Что-то поменялось в мерной походке Соли. Высокая луна заглянула в лес, острые рога блеснули ледяной кромкой, словно зверь высматривал меня меж дерев. Я подумал, что так, верно, чувствует себя мышь, когда понимает, что кот заметил ее в траве.
Дело шло к худу.
Не потому, что нагонял меня далекий перестук копыт. Я ожидал того и уже собирался пустить Соль в галоп, да так, чтоб дорога моя вышла покороче, чем у погони; а вот встречного не ожидал. И слишком долго я ездил путями, которых большинство избегает, чтобы не понять, что это по мою душу.
А встречный ехал бесшумно, и я пока не мог разглядеть его в неверной темноте.
Гнались-то понятно кто. Гестевальд сложил два и два, выплюнул шерсть, причесался, почесался, изгоняя последних волчьих блох, и послал своих бойцов. Как они меня выследили, как не потеряли на зыбких дорогах Дунга, я не знал. Видно, Дафна помогла, ярость ее пересилила стыд и добавила сил. Да, она была не из особых искусниц, но кой-чего умела.
А вот кто заступил мне дорогу?..
Тот, спереди, плохо видимый в лунном свете, как будто луна отворачивалась и не хотела смотреть на него, положил ладонь на рукоять меча.
«Таков, что глянешь – глаз мажет: смотрит, а не кажет». Не помню, откуда это, но подходит.
Нехорошо.
Я мог бы направить Соль лесом, но заколебался. Слишком густа была здесь чаща по обе стороны от дороги: мощные корни, низкие ветви, черные ели, старые вязы, валежник и бурелом. Что ж, Встречный знал, где меня ждать.
Я придержал Соль и спешился. Пешим я мог бы ускользнуть от конных в чащу, да и была еще причина освободить Соль от седока здесь и сейчас.
Было холодно, пахло терпко, стояла тишина – мелкое лесное зверье попряталось от нас.
Четверо подъехали. Герб Гестевальда – рожок, стрела, дубовый лист, бездарное исполнение – был вышит у каждого на груди. Наплечники, наручи, круглые щиты с позеленевшими медными умбонами, палицы, обмотанные тканью. Собрались брать меня живьем. Видно, Гестевальд хотел поговорить.
– Ты, приятель, обнаглел, – сказал главный, рыжий и слегка псоватый, спрыгивая с коня. Зашибить меня дубинкой с седла он не мог, я жался к стволу, под ветки, и отгораживался Солью.
– Так а что, кто-то несчастлив? Господин Гестевальд и госпожа Релисса были вполне довольны, когда я их покинул.
– Э, ну ты и подлец, Врана! – сказал он, пока я пытался вспомнить, как его зовут, – этого, похожего на дворовую псину, с рыжей бородой, в которой запутались паутина, слюдяные крылья мошек и лесной сор. – А ведь мы с тобой пили вместе.