Конечно, хорошо бы в каждом округе держать не только стрегоньера, но и охотника на Птиц, только вот Сигид, Черный Офицер, один такой.
Из всех, кого ведьма могла призвать из леса, из болот, из могил или недр, никого не было хуже Красной Птицы. Хотя бы потому, что она являлась извне – падала со Второй Луны. Такое случалось во времена крупных пожаров. Они притягивали Птиц, покрытых алыми перьями, Птиц, имеющих явное сродство с пламенем: каждая из них, достигнув зрелого возраста, могла управлять огнем. В старину от падения Птицы до той поры, когда она набирала размер, возможность дышать полной грудью и играть на своих свирелях, проходили недели. В прошлый же раз команда Тьены повстречалась с Птицей на четвертый день, а к вечеру, когда Птица была уже мертва, с неба звездой рухнуло яйцо с Птичьей утварью. Опоздай Сигид с поисками хоть на день, и ему пришлось бы сражаться уже с вооруженной, закованной в керамический панцирь нелюдью. Такая схватка стоила жизни Янкрайту, предшественнику Сигида, такой же сухой и ветреной осенью пять лет тому. Птицу тогда убили солдаты, простые парни из регулярной армии, просто взяли числом. Оставшихся в живых после поразил мор – проливать коричневую кровь Птицы под открытым небом было опасно.
Они падали в разных местах, но всегда там, где творились огонь и магия. И всегда спустя какое-то время вслед за окрепшей Птицей Короли Второй Луны присылали ей белую броню из металла и керамики. И тонкие, почти прозрачные фарфоровые свирели с блестящими, как зеркало, металлическими кольцами, что служили Птице оружием. Говорили, каждая Птица вырастала особой, и панцирь с оружием подходил только ей одной. Поэтому их никогда не отправляли вместе – Короли смотрели на растущую Птицу сквозь огромные трубы с линзами и, глядя, как именно она растет, на что делается похожа, приказывали ковать особый, штучный доспех.
Ведьмы же призывали этих странных, с каждым разом все менее звероподобных и все более разумных существ не только из злой прихоти. Нет. Многие мечтали добыть части тела Птицы для своих ритуалов, завладеть их свирелями или поработить их, заставив служить себе. До сих пор никому такое не удавалось. Но желающие находились всегда.
Вот почему Бастиан предпочел бы еще раз встретить Глиняного Едока либо огромного мохнатого Альфина с длинным жгучим языком, как тогда, на болотах Пье-Кайпы, в душной зеленой тени кайпарских гниющих лесов. Прикажи стреге или убей стрегу, и призванные ею существа, обретя свободу, скорее всего, уйдут сами. А вот с Красной Птицей такое не пройдет – каждая из них повинуется только своим Королям. Если бы Бастиан ведал настоящее имя Птицы, он мог бы попытаться подчинить ее себе, но в Столистове не было упомянуто ни одного такого. О Птицах, их Королях и Второй Луне было вообще известно мало – так, выцветшие строки в древних книгах да кое-какие сведения, добытые лет за двадцать, с тех пор как Птицы овладели людской речью.
Он легонько свистнул, и Мосол начал спуск – туда, вперед, где после падения Красной Птицы еще горели леса. Ко Ржи, к Ледо Ютре по прозвищу Лайка, одинокой ведьме с травой в волосах.
Дорога, уходившая к далеким пока селам, почти не вилась; так, петляла немного.
Слева, внизу, виднелась прогалина – одичалый сад согбенных яблонь, с перекрученными темными, замшелыми стволами, редкой пронзительно-яркой листвой, с глянцевитыми отблесками малочисленных мелких плодов. Останки изгороди намекали на то, что здесь когда-то жили люди; а больше ничего не намекало, даже слегка.
Бастиан спустился с холма, накормил Мосла яблоками. Хоть яблони уродили что-то в этой пустой земле, обескровленной, наверное, еще древним железным городом, который стоял тут и в те времена, когда Короли Второй Луны попытались впервые ступить на земную твердь.
Потом капитан вернулся в седло, и они отправились дальше.
Среди прочих стрегоньеров Бастиан отличался одним – своим конем, который чуял магию гораздо лучше всяких натасканных канареек, скарабеев, запаянных в стеклянный шар и прочих магнитных, светящихся, песчаных амулетов его коллег. Мосол был тяжел нравом, несдержан, безумен, пропитан ядами так, что становился иногда опасным и для своего хозяина, – магия, зелья и ужас смешались в нем, просочили его плоть и заменили кровь, – но Бастиан управлялся с ним: Мосол был предан своему спасителю. Шкуру чубарого коня покрывали шрамы, кое-где просвечивала глянцевая розовая кожа; раздробленные копыта были стянуты стальными обручами, а глаза закрыты железными пластинами, чтобы он вел себя спокойнее. Этого коня Бастиан добыл у ведьм, и он давно был не в себе. Говорят, ведьмы взяли его с бойни, где он последний оставался в живых и тогда уже обезумел от ужаса и запах крови. Они поили его зельями, чтобы насытить костный мозг еще при его жизни; а потом бросили его в котел – кости сваренного заживо коня высоко ценились у северных колдуний. Бастиан буквально выволок его оттуда, когда и меч, и штык, и приклад ручницы были уже в крови, а мятежные колдуньи Пье-Кайпы больше не шевелились, ни одна.