каменно-прочном, по-звериному гибком, неприхотливом, несокрушимом, безликом теле, которому не нужны ни отдых, ни еда. Мое же тело лежит, словно в забытьи, в надежном доме, далеко и отсюда, и от нашего с Устиной убежища.
Я поднимаюсь на самый гребень. Я, победитель.
Внезапно откуда-то сверху, с высоты облаков, падает ворон, перемахнувший-таки и выжженные территории, и скальный подъем. Падает мне почти в руки, заслоняя горизонт. Я узнаю его. Это точно ворон Устины, на лапке письмо, на нем – ее печать, ее почерк.
«Остановись и читай!»
Красными чернилами.
Не вовремя, ведь я уже вижу за дымом очертания неведомых гор.
Но я останавливаюсь, вскрываю письмо и читаю.
«Игнат, остановись! Божья книга права!
Мир есть диск, и за краем его живут твари. Я нашла это в книгах, которые мы украли.
Гварды сидят на краю мира, а люди никогда не должны показываться на нем. Так твари думают, что на нашем диске живут сплошь опасные чудовища, равные им.
А шар же – родной мир богов, и ту книгу они принесли оттуда. То их шар, не наш. Наша – плоскость.
Беги оттуда. Ни за что не приближайся к краю. Сейчас богов нет. Стоит тварям из-за края узреть человека, и они не пощадят никого, как бывало в иные времена в других мирах.
Надеюсь, ты читаешь это, Игнат.
И да помогут нам боги.
Устина».
Медленно я разжимаю пальцы, и письмо падает в бездну; ветер как раз унес дым.
Я стою на срезе земли, на краю, и вижу слоистые пласты, уходящие в полную звезд черноту. Вдалеке, в огромном далеке висит остров, похожий на гору, на пик, на летающую скалу; и с него на меня взирает тварь.
Я не могу оценить ее размер, но думаю почему-то, что Гварда рядом с ней покажется не крупнее пса.
Тварь вытягивает шею, встает на сложенные крылья. И я понимаю, что она заметила меня.
И что она не одна.
Ужас пронзает мою душу насквозь, и я понимаю, что наделал.
Разглядела ли она меня? Узрела ли во мне человека? Боги, я не знаю. Но я поднимаю глиняную ладонь и мечом царапаю на ней слово, которое заставит мое тело рассыпаться и рухнуть. Я смотрю на то, что пишу, и, лишь только я завершаю последнюю черту, как приходит легкость, невесомость и полная темнота. Хватает меня невидимой лапой и разбивает на куски.
С диким криком на вдохе я очнулся в своем личном убежище, крупная дрожь била меня, когда я вскочил.
– Будь ты проклят!.. – выдохнул я, не забыв добавить свое имя. Из носа и уголков глаз шла кровь от резкого перемещения, но мне было все равно.
Я думал об одном: как быстро очнется Гварда на краю мира, если за нами придут твари. И как быстро он сможет начать их жечь.
Крам
– Что-то оно не так, как всегда, – сказал Хрис, кутаясь в заснеженный, колкий, холодный меховой воротник. Шапку он в этой метели где-то потерял, унесло.
Сивар поморщился. Пальцы гуляли на рукояти клинка, но доставать его он, конечно, не решался – не в эту ночь, не сейчас, не так близко. Не тогда, когда в неполном поприще от них, за снеговой завесой, у жертвенного дерева пирует Крам, да будет он доволен, сыт и добр. Довольный, сытый и добрый Крам никогда не наведается в деревню.
Метель била в скулу, в глаз тысячей мелких злых кулачков. А может, не метель; может, одуревшие от погоды духи. Кто его знает, что там снует в недобром снегопаде сегодняшней ночи, в ледяном ветре с бесконечных равнин Севера. А может, вообще из-за края мира – зримого ли, незримого. Сегодня грань тонка.
– А я говорил, не надо было эту отдавать. Она мороженая, аж белая. Больная, наверное, – наконец ответил Сивар. Ему с самого начала не нравилась нынешняя жертва. Когда они привязывали ее к дереву, он старался не касаться синевато-белой, словно чуть прозрачной плоти. Казалось, тело безымянной черноволосой само в какой-то мере стало льдом. Сивар мог поклясться, что видел движение ледниково-голубой крови в жилах под шершавой, будто наст, кожей.
Хрис молчал. Он пытался сообразить: текущий по спине ледяной ручей – это тающий на воротнике снег или это и впрямь хребет леденеет от страха. Ему отчаянно хотелось домой, к очагу. Закрыть тяжелую окованную дверь на оба засова, растопить огонь поярче, обнять жену. И всю ночь не гасить лампу.