Хрупкие плечи задрожали. Послышались судорожные вздохи… и матушка зарыдала. Снова.
Тяжело вздохнув, смирился с участью жилетки. Ненавижу женские слëзы. И здесь меня Бессмертный подставил, зараза мохнатая! Эх, хотя о мëртвых либо хорошо, либо ничего…
– Ой, Петь, чего это я в самом деле?! – немного успокоившись, всплеснула руками родительница. – Ты ж устал с дороги! Ехал в ночи, да и голодный небось! Садись скорее, – она за руку подтащила меня к столу и, не слушая возражений, усадила на лавку. – Ты обещал попробовать кисель. Овсяный, по старинному рецепту. С молоком! – припечатала мать, перечисляя всë то, что я – в отличие от почившего Кощеюшки – терпеть не могу. Хотя Агафья Георгиевна может что угодно так приготовить, что даже самый предвзятый критик попросит добавки. – Не кривись, сынок. Уверена, съешь ложечку и тебя как обычно за уши не оттащишь, – хихикнула как девчонка и забегала вокруг, накрывая на стол.
Я же любовался этой потрясающей женщиной.
Красивая, статная, гибкая как лоза, темноокая с длинной толстой косой. Идеальная хозяйка. Повар от бога. Известный домашний кондитер. Такие торты печëт, м-м-м! Вот только с мужиками маме не везëт. Муж бросил сразу после моего усыновления. «Устал жить с калекой». Я этого уро… уставшего даже в глаза не видел, так торопился он свалить в холостяцкую жизнь! А нормальных поклонников у матери не завелось. Она считает, что из-за инвалидности: в молодости лишилась ноги на производстве. А я думаю, что глупостей себе напридумывала и гонит всех взашей. Или, что ещё хуже, любит до сих пор того «уставшего»…
– Вот, Петенька, кушай! Приятного аппетита, – поставив передо мной креманку с беловатым киселëм и кружку молока, родительница присела напротив и, подперев рукой щëку, с умилением уставилась на меня.
Я с сомнением потрогал ложечкой пудингообразную не слишком аппетитную на вид массу, но под взглядом матери сдался и попробовал… десерт?
– М-м-м, – сам собой вырвался довольный стон. – Ты у меня настоящая волшебница!
Мама зарделась от похвалы.
– Да ты кушай, кушай и рассказывай! Как работа? Девушку новую нашëл? – затянула старую песню, пока я с жадностью поглощал овсянку и запивал потрясающим на вкус молочным отваром, а потом с подозрением добавила: – Маринка твоя, надеюсь, не объявлялась? Ты не верь еë россказням! То любит, то не любит! Тьфу! Сразу прочь гони эту…
Внезапно картинка перед глазами начала расплываться, а в ушах появился странный шум. Переутомился?
Опëрся руками о столешницу. Тряхнул головой. Проморгался…
Не помогло. В глазах потемнело. Сознание покинуло меня.
***
Очнулся от странного шипения, пульсирующей болью растекающегося по черепной коробке. В теле противная слабость, и дурнота накатывает такая, что глаза открыть страшно – вот точно стошнит!
М-да, не хватает только в собственной блевотине захлебнуться.
Фу! Ну что за мерзкая вонь?! Тянет железом, горечью, травой какой-то… Ещё и лежать жутко холодно. Попытался приподняться на локтях – пошевелиться не выходит!
Вспышкой промелькнуло последнее воспоминание. Точно, я потерял сознание!
Сердце сжалось от ужаса. Не мог же я повредить спину или мозг?
Дëрнулся сильнее. Ледяной страх сменился облегчением.
Тело слушается. Но меня зачем-то спеленали по рукам и ногам, точно гусеницу. Хм, неужели, падение в обморок не обошлось без последствий?
Предвкушая новую порцию дурноты, всë же приоткрыл глаза… и сполна «насладился» острыми ощущениями.
Глубоко дыша, проморгался. Осознал, что смотрю в потолок родной избы. Вон и люстра допотопная с мухами в плафонах и огрехи моих малярных работ.
С усилием приподняв голову, оглядел себя. Связан верëвками. Вот только зачем? В целом я себя нормально чувствую…
Вновь раздалось странное шипение. Или, скорее, бормотание.
Повернул голову в его сторону и увидел стоящую у стола растрёпанную старуху в замызганном балахоне из грубой мешковины. Вот уж кого язык так и чешется назвать ведьмой! Сморщенная, вся какая-то ссохшаяся бабка, больше похожая на уродливую скрюченную деревянную статуэтку, чем на человека. С приметным, будто бы не раз ломаным, шнобелем, узловатыми паучьими пальцами, горящими безумием чëрными глазами и до тошноты мерзким оскалом кривых жëлтых зубов.