— Полагаю, что так, — откликнулся Кот. — А раз мы остаемся, давай заглянем в холодильник, может, там есть что-то, что порадует милого котика?
Я закатил глаза.
— Милый котик только что умял в кафе порцию омлета с ветчиной такого размера, что им можно было накормить добрую половину всех жителей Праги. Так что потерпи до обеда, мой ненасытный друг! — призвал я Кота.
— А здесь вообще есть холодильник?
Не обращая на мои слова никакого внимания, Кот принялся обследовать закоулки магазина и задних комнат.
Я тем временем прошел в комнату, любезно отведенную гостеприимным хозяином в наше распоряжение, убрал в пустующий шкаф рюкзак и сумку-переноску и подошел к окну, открывающему вид на соседнюю улицу.
Осень в Праге стояла удивительная: солнечная и сухая. Больше всего мне нравились высокие оранжево-красные кусты, которые росли по всему городу и создавали уютную атмосферу умиротворения и покоя.
Спустя час вернулся Авраам Симеонович. Один, и никаких громил с резаками.
К новому существованию мы с Котом приспособились довольно быстро. С десяти утра я помогал Аврааму Симеоновичу в магазине: показывал клиентам всевозможные часы, упаковывал, разбирал коробки с товаром, иногда отправлялся по разным адресам, чтобы доставить покупки на дом или в отель. А вечером, около семи-восьми часов, мы закрывали магазин, и пока хозяин подводил итоги дня в кабинете, я развешивал новый товар и занимался уборкой. После того, как все дела были закончены, попрощавшись до следующего утра, Авраам Симеонович уходил домой, а мы с Котом отправлялись бродить по улицам, впитывая в себя тот особый сказочный колорит, которым пропитана Прага.
Незаметно летели недели такой жизни. Переставляя стремянку по всему магазину и размахивая специальной щеткой для пыли, я сам уже с трудом верил, что всего пару месяцев назад мои карманы были набиты деньгами, и я разбрасывал их направо и налево, покупая вещи, не очень нужные, зато очень дорогие.
Постоянное тиканье часов сделалось для меня своеобразной мантрой, под которую медленно текли мои мысли. Иногда в магазин подолгу не заходило ни одного покупателя, и, волей не волей, я возвращался к прошлому.
Долгое время я не разрешал себе думать о Полине – слишком тяжело было осознавать, что кроме нее я никого не могу представить рядом с собой. Но теперь, когда я позволил себе погрузиться в случившееся, я смог не только принять его, как данность, но и, наконец, простить самого себя за ошибки, которые совершил. Оказалось, что с Прощения себя и начинается Свобода.
Это не значит, что я отпустил себе все грехи и забыл о том, что неосознанно ранил близкого мне человека – все это по-прежнему было со мной. Но теперь эти горькие моменты остались лишь в качестве осознания, просто как имеющие место факты – больше я не чувствовал внутреннего содрогания, когда думал о разрыве с Полей. Я принял случившееся, как опыт, и это позволило мне понять, что именно я делал не так. Пересмотрев свое прошлое, я сделал его нейтральным, и больше оно не тянуло меня назад, причиняя боль.
И пусть я пока не мог представить своего будущего, зато я жил настоящим, и это меня более, чем устраивало. Я был здесь и сейчас. Каждый день. Я учился ощущать самого себя изнутри, и это помогало мне понять мир снаружи.
К тому же такая жизнь мне очень нравилась: каждый день новые лица, несколько ничего не значащих слов о погоде, показ двух-трех экземпляров часов, следующее за этим оформление покупки и все, люди навсегда исчезали и из магазина, и из моей жизни.
Почему Авраам Симеонович Голденберг, идя в разрез с любыми соображениями безопасности, решил помочь совершенно чужому человеку, я так и не понял. Все мои попытки расспросить его об этом заканчивались дружеским, я бы даже сказал отеческим, похлопыванием по плечу и ничего не проясняющей фразой «Надо помогать хорошим людям».
Иногда по вечерам, когда магазин был уже закрыт, а его хозяин не торопился домой, мы располагались в его кабинете за письменным столом, пили свежесваренный кофе и разговаривали о жизни. Вернее, говорил в основном я, Авраам Симеонович лишь внимательно слушал и время от времени задавал мне вопрос-другой, и после его вопросов я надолго задумывался, иногда на несколько дней. Кот называл это сеансами вечерней психотерапии.