Африканский рассвет не наступил — он свалился. Солнце выкатилось из-за горизонта раскаленным медным щитом, мгновенно выжигая остатки ночной прохлады. В моем новом зрении мир взорвался: тени стали резкими, черными, как пролитые чернила, а воздух наполнился взвесью золотистой пыли, в которой танцевали частицы омертвевшей органики.
Я выбрался из норы, чувствуя себя механизмом, который забыли смазать перед долгой сменой. Кристалл внутри меня продолжал свою работу, но ему нужно было топливо. Регенерация — дорогая штука, а мой желудок сейчас напоминал черную дыру, готовую поглотить саму вселенную.
— «Сначала жрать», — прорычал я, и звук этот, низкий и хриплый, напугал стайку местных грызунов, скрывшихся в корнях акации. — «Если я сейчас не заправлюсь, я сдохну от истощения раньше, чем найду Фарида».
Охота началась. Я двигался против ветра, прижимаясь к земле. Мои чувства были обострены до предела: я слышал, как кровь пульсировала в теле мелкой ящерицы в десяти метрах от меня, чувствовал запах разогретой смолы и… яда.
Она лежала в тени высокого валуна. Толстая, упитанная гадина, метра три в длину, покрытая ярким предупреждающим узором из желтых и черных ромбов. Пятнистая смерть. Змея была ленива, она только что переварила дичь помельче и теперь наслаждалась утренним теплом.
Я замер. В памяти всплыли уроки наставника, разбавленные смутными воспоминаниями из прошлой жизни. Никакой суеты. Только дистанция и тайминг. Я медленно, сантиметр за сантиметром, протянул лапу. Мои когти, длинные и острые как хирургические скальпели, слегка разошлись. Змея почувствовала вибрацию, ее раздвоенный язык мелькнул в воздухе, пробуя мой запах на вкус.
Бросок был мгновенным. Я не стал хватать ее за середину туловища — это ошибка дилетанта. Я прижал ее голову к камню одним точным движением, как это делают профессионалы с помощью рогатины, только вместо дерева была моя массивная лапа. Змея свилась кольцами вокруг моего предплечья, пытаясь раздавить кость, но для моего нынешнего тела это было всё равно, что объятия котенка. Вторым движением я просто перекусил ей хребет у основания черепа. Чисто. Эффективно. Цинично.
По дороге к скалам я собирал сухие ветки и куски коры. Разводить костер посреди открытой саванны — это как вывесить неоновую табличку «Бесплатный завтрак здесь», но сырое мясо ядовитой твари могло окончательно добить мой и без того измученный желудок.
Я нашел укромную нишу под нависшим козырьком скалы. Разделка заняла пару минут: когти вскрыли плотную шкуру как бумагу. Я аккуратно удалил ядовитые железы — не хотелось бы подохнуть от собственного обеда — и нарезал мускулистое тело на куски.
Пришло время магии. Я сосредоточился, рисуя в воздухе мысленную печать — короткую, искристую. Огонь вспыхнул мгновенно, жадно вгрызаясь в сухую древесину. Но это была лишь половина дела. Если дым поднимется столбом, ящеролюды придут по мою душу раньше, чем я успею прожевать первый кусок.
Вторая печать была сложнее. Я начертил контур рассеивания, заставляя воздух вокруг костра вибрировать. Дым, едва поднявшись, распадался на невидимые атомы, а запах жареного мяса купировался в радиусе трех метров. Снаружи это выглядело легким дрожанием воздуха от жары.
Мясо зашипело на углях. Запах был… терпимым. Немного напоминал курицу, если бы эту курицу мариновали в старой резине и мане.
— «Ну что, Артур, приятного аппетита», — подумал я, вонзая зубы в горячую плоть. — «Вчера ты летал над океаном и смотрел на левиафанов, а сегодня жрешь гадюку в пыли. Карьерный рост налицо».
Энергия начала возвращаться. Тихая сытая теплота разлилась по жилам, кости перестали ныть. Я ел быстро, жадно, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Африка не прощает медлительности. Доев, я засыпал костер песком и на мгновение замер. След был потерян вчера, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы подсветить каждую царапину на камнях. Пора возвращаться к работе. Фарид сам себя не спасет.
Сытость принесла не только тепло, но и ту самую ледяную сосредоточенность, которой мне так не хватало ночью. Змеиное мясо переваривалось тяжело, заставляя желудок глухо урчать, но зато пальцы перестали дрожать, а зрение обрело ту бритвенную резкость, которая бывает только у хищника перед броском.
Я вернулся на базальтовое плато. Сейчас, при свете беспощадного африканского солнца, вчерашняя «непреодолимая преграда» выглядела как плохо пропечатанная карта. Ночное фиаско с инфракрасным зрением теперь казалось мне досадной ошибкой дилетанта. Базальт больше не слепил меня тепловыми пятнами — теперь он выдавал своих гостей через мелочи, которые не спрячешь никакой темнотой и свежей пылью.