— Это — но не своего отчима! — закричала Темпл в ужасе. — Ты не псих, Мэтт! И я тоже не псих. Я знаю, что ты этого не делал! Ты не убивал его!
Мэтт слабо улыбнулся, измученный своим самоанализом, но благодарный ей за стремление защитить:
— Это ты лейтенанту Молине будешь объяснять. Она уже указала тебе на то, что ты не разглядела в Максе Кинселле террориста из IRA.
Глава 19
Наедине с телефоном
Мэтт сидел у телефона в одиночестве в своей квартире.
Выражение «свободный день» значило для него больше, чем для других. Ночная работа делала каждый его день «свободным», так сказать. Она освобождала нормальные рабочие часы для его ненормальных поисков правды: правды об отце Фернандесе и, возможно, о себе самом.
Он долго отлынивал. События его личной жизни и удивительные вещи, сумасшедшим образом связывающие его прошлое и настоящее: Темпл со своим «Гридироном» и работой в «Хрустальном фениксе», нелепая и страшная смерть его отчима там же и странное совпадение обстоятельств этой смерти с драматическим исчезновением Фокусника Макса, — отвлекли его на время от неприятной миссии. Но теперь хватит.
Теперь телефонная трубка снова, как в прошлый раз, была прижата к его левому уху, а правая рука бездумно чертила кружочек за кружочком на странице блокнота.
— Кто, вы сказали, был помощником пастора, когда отец Фернандес служил в Святом Розарии?.. Фрэнк Буцек. А как мне с ним связаться? Я знаю, что прошло много времени… Семинария Святого Винцента. Индиана.
Мэтт прилежно повторил информацию, делая вид, что записывает. Делая вид — но не нацарапав ни одной буквы. Да он и не смог бы, наверное, потому что все его внутренности сжались в ледяной железный комок.
Отец Фрэнк Буцек. Давным-давно, сто лет назад, он был помощником пастора в Святом Розарии в Аризоне. А через много лет после этого — духовником и наставником Мэтта в семинарии в Индиане.
Его образ явственно нарисовался перед глазами на белой стене спальни. Обычный мужчина в черной сутане. Лысеющий, с высоким лбом и серыми глазами, острыми, как ножи. Преданный делу, энергичный — еще один идеальный пастырь. А задолго до семинарии он, значит, помогал отцу Фернандесу в его служении в Святом Розарии в Темпе. Ниточка от прихода Девы Марии Гваделупской привела Мэтта прямиком к собственному церковному прошлому.
Отец Фартер — так называли его старшие семинаристы. Мэтт тогда не знал, почему. Позже узнал: эта кличка происходила от Фрэнка Фартера, любителя переодеваться в женскую одежду, из телеспектакля «Ужас на скалах». В те дни Мэтт знал, о чем эта пьеса, только по пересказам. Он подозревал, что полиция нравов запрещала ее в пятидесятых годах. А сегодня фильм по ней стал культовым — явно не потому, что был хорошим, а как раз по причине его отвратительности.
Кличка не несла никакой многозначительности, она просто демонстрировала непочтительность и безобидный бунт семинаристов: жизнь взаперти, с постоянной зубрежкой и молитвами нуждается в некоторой дозе здорового непослушания. Отец Фрэнк был весьма строг, Мэтт это помнил сам, и мог бы в этом поклясться. У наставника была еще одна кличка: отец Проныра. Вспомнив о ней, Мэтт улыбнулся: она как раз имела смысл. У отца Буцека было, казалось, больше глаз, чем у картошки из Айдахо. Он всегда знал обо всех шалостях и проказах семинаристов. От него ничего невозможно было утаить, от этого отца Проныры.
Мэтт не то чтобы откладывал попытку беседы с ним по поводу отца Фернандеса. Он вообще не хотел контактировать с Буцеком. Если на свете есть кто-то, кто спрашивает с вас строже, чем родители, когда вы покидаете церковь, то это ваш духовный наставник, который знает вас вдоль и поперек, или, по крайней мере, знает вас настолько, насколько вы сами себя знаете.
Звонить отцу Буцеку и признаваться в отходе от церкви было для Мэтта таким же тяжелым испытанием, как сам отказ от сана. Это было хуже, чем разочаровать родителей. Это было как разочаровать крестного отца, которого у Мэтта никогда не было в семейном смысле этого слова. Настоящего крестного, который стоит лишь на несколько ступенек ниже самого Отца Небесного.