Отца…
Клифф Эффингер мертв, напомнил себе Мэтт и разжал кулак, стиснувший трубку.
Так или иначе, это не означало, что он сбежал от всех отцов к своим собственным терзаниям.
Двадцать четыре часа спустя Мэтт сидел на том же месте, открыв потрепанную телефонную книжку на странице с номером семинарии Святого Винсента. Это была пустая формальность, потому что он помнил телефон наизусть.
За двадцать четыре часа у него была куча возможностей как следует обдумать и отрепетировать предстоящий разговор. Этот процесс напомнил ему мучительные приготовления к исповеди в детстве. Никто так скрупулезно не подсчитывает свои грехи, как десятилетний мальчишка, перечисляющий плохие поступки: жадность, вранье и разнообразное «дурное отношение к ближнему».
Те детские исповеди были сами по себе кучками хорошо организованной лжи: ничего из настоящей обстановки, окружающей Мэтта дома, ни разу не просочилось в них. Ничего даже отдаленно похожего не упоминалось в катехизисе, над которым дети корпели, готовясь к каждому следующему таинству.
Мэтт снял трубку и набрал номер, когда-то более родной, чем его домашний телефон в Чикаго.
— Семинария Святого Винцента, — ответил мужской голос.
— Я бы хотел поговорить с отцом Фрэнком Буцеком.
— Отцом… как вы сказали?
Мэтт улыбнулся. Голос был низкий, но совсем юный. Кого-то из новичков заставили дежурить на телефоне.
— Отцом Буцеком, — повторил Мэтт. — Он преподаватель и духовный наставник.
— Но никакого отца Буцека у нас нет.
Не постыдное ли трусливое облегчение разлилось у Мэтта внутри? Облегчение перешло в недоверие, недоверие превратилось в раздражение.
— Проверьте список, — предложил он, едва сдерживаясь.
— Минутку.
Минутка оказалась длинной. Мэтт ждал, ненавидя непонятную тишину в трубке. Этот звонок, который он так не хотел делать, внезапно стал просто жизненно необходимым. Сейчас, когда он все-таки решился поговорить с отцом Буцеком, он хотел, чтобы это уже, наконец, случилось. Или желал знать, почему это невозможно.
— Я могу вам помочь?
Мэтт встрепенулся, услышав голос пожилого, даже старого человека. Несмотря на несколько дребезжащий тембр, тон был уверенным. Мэтт вновь почувствовал себя зеленым семинаристом, застигнутым за совершением нехорошего поступка.
— Я пытаюсь связаться с отцом Буцеком, — сказал он, не сомневаясь, что этот старикан должен помнить имя.
— Простите, но отец Буцек больше не работает в нашей семинарии.
Не работает?.. Да не может быть! Конечно же, он там! Он сам и был семинарией Святого Винцента, Мэтт всегда так считал. Памятники не меняют избранных мест.
— И куда он подевался? — выпалил Мэтт, тут же устыдившись своей невежливости.
— Я не могу вам этого сказать.
Еще один удар под дых. Теперь Мэтт вспомнил того, кому принадлежал голос. Старый отец Картрайт, ризничий. Как так вышло, что эта развалина все еще там, а отца Буцека нет? И почему такая таинственность?
— Ох, как жалко, — Мэтт взял себя в руки и теперь разговаривал своим нормальным, спокойным тоном. Он пустился по накатанной дорожке: начал хорошо отрепетированные песни и танцы вокруг якобы грядущего чествования отца Фернандеса и шоу «Вся ваша жизнь». Он и сам уже почти поверил во все это.
— …И, — закончил он свое бойкое вранье, — отец Буцек был помощником отца Рафаэля в его первом пастырском служении. Было бы так замечательно пригласить его на чествование. Приход готов оплатить проезд… если это не чрезмерно далеко, типа Гавайских островов, — Мэтт обаятельно рассмеялся над немыслимостью такого предположения.
— Ну, совсем не так далеко, — отец Картрайт смягчился, в его голосе явно послышалась скупая улыбка. — Но…
Мэтт насторожился. Что-то было не так. Может, церковь охватила паранойя из-за всех этих судебных процессов над священниками? Местонахождение священнослужителей, переведенных в другой приход, никогда не было государственным секретом.
— Вот что я вам скажу, молодой человек, — Мэтт сразу представил, как отец Картрайт поджал в раздумье свои сухие губы. — Я могу связаться с ним и дать ему ваш адрес и телефон. И он сам вам позвонит, если захочет.
— Зачем такие сложности? — напрямик спросил Мэтт.
Обескураживающее молчание. И потом:
— Простите. К сожалению, боюсь, вашей программе трудно и неудобно будет приглашать отца Франка. Он… больше не с нами.