Аарх, конечно же, не увидел финала, хотя и вжимал морду в экран коммуникатора так, словно хотел заглянуть за его край, попасть туда, где разворачивалась внезапная и совершенно необъяснимая трагедия. Но равнодушный космофон донес до него лишь красный шквал огня, а потом стал угольно черным, будто вместе с кораблем Нэр выгорел и он.
Глава 2
Почти что убаюканный мерным движением саней, Антон сощурил глаза и блаженно потянулся всем телом. Однако тут же вспыхнувшая боль недвусмысленно напомнила ему, что теперь такую роскошь себе позволять нельзя.
Кряхтя, он поднялся и сел, постаравшись поудобнее пристроить свои изувеченные ноги, тепло укрытые овчиной, а потом, со вздохом отвязав небрежно накрученные на передок вожжи, подхлестнул размечтавшуюся о чем-то своем низкорослую крепенькую лошадку.
"Мечты!"
Именно они да собственное упрямство привели его к нынешнему положению. И все же как трудно оторвать глаза от плывущих в светло—фиолетовых небесах облаков!
Мать, когда он был еще ребенком, шутила, что глаза его, имевшие тот же чудной фиалковый оттенок, что и небо, оттого и стали такими, что ее старший сын чаще смотрел вверх, чем себе под ноги. Ведь у всех остальных его братьев и у сестры глаза были темные — цвета вспаханной земли.
Теперь мать уже не шутила, ведь ее первенец из чудака и мечтателя превратился в вероотступника и еретика. Да, он заплатил за свои ошибки и был достойно наказан за грехи, но все же…
Полная горечи улыбка искривила губы, зажглась в глубине глаз, сделав их темнее, словно где-то на горизонте между небом и бесконечным океаном собралась гроза. Сцепив зубы, Антон опять поменял положение ноющих ног.
Изломанные палачами конечности особенно мучили его осенью и зимой. Помогали только горячие болотные грязи долины Семи туманов. Он так мучился, что родичи сжалились и помогли построить в лесу на краю долины небольшой, но добротный дом.
Теперь чуть только начиналась непогода, Антон уезжал из родной деревни, чтобы жить здесь. Осенняя грязь, а затем глубокие снега иногда надолго отрезали его от родных, ведь на лыжах он был не ходок, но это не очень печалило изгоя, которым те сами сделали его…
Вот только мать и младшая сестренка… Да что поделаешь, раз судьба повернулась к нему не самой своей доброй стороной?! Или он снова богохульствует? Антон опять усмехнулся, качнув головой, и подхлестнул ленивую скотинку.
Он уже с нетерпением ждал того момента, когда сможет опустить рвущие больным зубом ноги в обжигающе горячую темную жидкость маленького грязевого озерка, ближайшего к его дому… Однако не прошло и пяти минут, как было припустившая лошадка опять пошла неспешным размеренным шагом, а глаза сами собой поднялись к небесам.
Сердце глухо бухнуло в груди и замерло. Яркая, словно раскаленная добела капля мгновенно рассекла безмятежный небосклон и до странности бесшумно исчезла за горизонтом.
— Что это? Что это было?
Антон даже приподнялся в санях, но тут же упал обратно — лошадь, взволнованная его движением, дернула, и он не удержал равновесие. Будто тысячи игл впились в изувеченные ноги, и, как это часто бывало теперь, боль мгновенно отрезвила его, напомнив слишком многое, чтобы вновь позволить себе…
Сцепив зубы, он решительно свернул в сторону дома, уже видневшегося сквозь голые ветви деревьев.
***
Как обычно, боль после посещения долины Семи туманов ушла. Теперь можно было наколоть дров, затопить печь и приготовить ужин. Тяжело ступая на правую ногу и приволакивая за собой негнущуюся левую, Антон вышел на задний двор и, невольно улыбаясь, подставил лицо под снежинки, такие крупные и неторопливые в спокойном воздухе раннего февральского вечера.
Впрочем, топор, давеча забытый в щербатом пне, а теперь с каким-то стыдливым намеком попавшийся ему на глаза, вновь вернул его на грешную землю.
Антон досадливо крякнул и покачал головой. Хорошо, что здесь некому было его украсть. Лезвие, однако, уже успело покрыться налетом ржавчины. Не выйдет из него настоящего хозяина. Даже пытаться не стоит.