Утром (в пятницу четвёртого декабря) во время утренней беседы с капитаном КГБ Райчуком я пришёл к мысли: служащих КГБ сегодня волновало не получение от меня информации — они больше переживали о её неразглашении. Чаем и бутербродами нас в КГБ не угостили (хотя в кабинете витали аппетитные запахи, будто здесь недавно позавтракали: мне почудилось, что пахло кофе и копченой колбасой). Но и не осыпали угрозами и обвинениями, не надели на меня наручники.
Продержали нас с мамой в кабинете начальника рудогорского районного отдела Комитета государственной безопасности недолго. Каверзных вопросов от капитана я не услышал. Не дождался и обвинений в пособничестве террористам. Буднично перечислил: «а он…», «а потом я…». Покивал, повздыхал, несколько раз пожал плечами. Без лишних вопросов поставил размашистые подписи в составленных капитаном от руки документах. Поклялся Райчуку и устно: «Никому!.. Никогда!.. Ни за что!..»
Вышел «на свободу» — нос к носу и в приёмной столкнулся с Наташей Кравцовой и с очень похожей на неё симпатичной женщиной (отметил, что у полковника Кравцова красивая жена). Хмурая комсорг вскочила со стула, неприветливо посмотрела на моё лицо. Наташа плотно сжала губы, приподняла подбородок и тут же отвела взгляд в сторону. Принцесса ничего мне не сказала; и даже со мной не поздоровалась. Она лишь нехотя и едва слышно ответила на приветствие моей мамы.
Большую часть пятницы я работал над рукописью. Встреча с «солдатами» будто сняла с моей души груз. Мама ушла на работу — я со спокойным сердцем погрузился в мир своей книги. Побаливали исколотые директорской гитарой пальцы. Я будто не замечал этого. Страницу за страницей заполнял в тетради текстом. Переносил на бумагу диалоги персонажей, которые придумал ещё вчера, когда сидел на полу в кабинете литературы. Финал книги уже появился у меня в голове — путь к известной цели стал легче: действия героев романа теперь диктовало не только воображение, но и окончательно проявившийся сюжет книги. Вероятность тупиковых сцен и ненужных отклонений от канвы сюжета стала мизерной, похожей на погрешность. Давно сложившиеся характеры и привычки героев накладывались на нить повествования. Они толкали действие самостоятельно, не вынуждали меня тратить время на раздумья.
Отвлёкся от работы, когда заглянула в гости соседка. Кукушкина явилась ко мне, не заходя домой: с портфелем в руке и с пионерским галстуком на шее. Она отчиталась, что уже проведала Барсика и выяснила: Волкова своей бабушке ни вчера, ни сегодня не звонила. И тут же, с порога, накинулась на меня с расспросами: выясняла, что именно вчера случилось в кабинете литературы. Она расстроилась, когда узнала: ничего ей не расскажу, потому что сегодня утром дал в КГБ ту самую «подписку» (поведал о нашем с мамой утреннем походе к капитану Райчуку). Объяснил Лене, какое наказание мне светило за нарушение «подписки о неразглашении» (самую малость преувеличил — для убедительности). Кукушкина признала, что «в тюрьме плохо», приуныла; но от чая она не отказалась. Семиклассница уминала у меня на кухне бутерброды и рассказывала, какие слухи сегодня ходили по школе о вчерашнем происшествии.
Узнал от Лены, что версия о захвате в заложники учеников десятого «А» класса не стала единственной и даже главной (хотя ещё до всех «подписок» о ней узнал даже мой отец, проживавший в Первомайске). Об укравших в военной части оружие дезертирах школьники тоже говорили. Но это вариант событий потеснила другая «проверенная» информация: в первой школе задержали «целый отряд натовских шпионов». Кукушкина без иронии поведала, что на границе «видели следы» — по ним и проследили путь «вражеского отряда» до нашей школы. Натовские шпионы (как рассказали Лене одноклассники) забаррикадировались в кабинете литературы, «нагло» потребовали встречи с «самим» Леонидом Ильичом Брежневым. Но Леонид Ильич, как объяснила Кукушкина, приехать не смог: приболел. Он прислал на вертолёте солдат. Шпионы полдня отстреливались, когда класс штурмовали «московские пограничники».
— Там даже окно прострелили! — сказала Лена. — Ванечка, я сама сегодня видела, как меняли на нём стёкла!
«А мальчишки из седьмого „А“ сказали, — продолжила Кукушкина, по-хозяйски намазывая маслом кусок хлеба, — что пацаны из твоего класса украли на нашей заставе автомат, пистолет и большущую бомбу. Десятиклассники принесли все эти штуковины в школу, чтобы похвастаться. И чуть не поубивали друг друга. Даже скорая приезжала! Представляешь⁈ Какие-то они у вас… дураки!..» В Ленином изложении вариант с украденной бомбой выглядел не хуже, чем история с натовскими диверсантами или сбежавшими дезертирами. И уж точно интереснее и правдоподобнее, чем скучный рассказ о заблудившихся финских пограничниках, которые зашли в первую школу, чтобы погреться (им у нас так понравилось, что финны не хотели возвращать домой — выпроваживали их с милицией: на вертолёте). А вот в историю о заглянувшем к нам в школу буром медведе не поверила и Кукушкина. Она помахала косичками.