— Краснова, отпусти её! — приказывает мне Марьиванна.
— Нет! — отвечаю ей. — Забирайте и меня! Я не отдам вам сестрёнку! Ни за что!
— Так что делать? — интересуется один из мужчин в медицинской одежде.
— Ждите! — рычит надзирательница и куда-то уходит.
Машка дрожит в моих руках, а я готова драться, если надо — и до смерти. Я не отдам им Машу, потому что она живая, потому что она всё, что у меня есть, я не знаю мира, в котором нет её. Пусть убивают обеих, проклятые звери! Пусть! Я согласна! Я не буду без неё жить!
Возвращается Марьиванна. На её лице очень злое выражение, кажется, ещё минута, и она кинется, чтобы меня избить, отчего я вся сжимаюсь, поворачиваясь так, чтобы закрыть собой Машеньку, сестрёнку, как-то сильно сегодня ослабевшую. Из-за спины сжавшей кулаки надзирательницы показывается Виктория Семёновна. Она внимательно смотрит на меня — я просто чувствую этот взгляд — и кивает санитарам.
— Грузите обеих, — негромко произносит. — За труп здесь нас сильно не похвалят. Хочет сдохнуть, пусть. С ними я договорюсь.
— На одну каталку, наверное, — произносит санитар, а затем меня вместе с Машей просто перегружают, как мешок с картошкой.
Каталка двигается вперёд, я обнимаю сестрёнку, а она только тихо плачет. Сейчас, наверное, уже можно плакать, ведь нас убивать везут. Ну, я так думаю. Проклятые звери просто везут нас убивать, но я буду с Машей до последнего вздоха, а потом мы вместе пойдём по Звёздной Дороге, где не будет ни надзирательниц, ни опытов, ни боли.
Оказавшись в машине, я не спешу расцепляться с Машей, что никого не волнует. Автомобиль отъезжает от детдома, в окнах которого я вижу Варю и других девчонок, смотрящих нам вслед. Я знаю, они сейчас прощаются с нами обеими, и я мысленно прощаюсь с каждой. Их очередь наступит скоро, девчонки знают это, но сейчас провожают нас в наш последний путь.
Стоит выехать за ворота, как навстречу нам попадается колонна машин, направляющихся явно к детдому. Это полицейские машины с включёнными маячками. Одна, две, три, автобус, скорая помощь, еще одна… Наверное, приехали нас спасать, как меня в прошлой жизни. Жалко только, что поздно. И в прошлый раз они поздно приехали, но это значит, что Варя и девочки будут жить. Значит, мы с Машкой последние жертвы.
— На вашем месте я бы в детдом не возвращалась, — говорю я Виктории Семёновне. — За опыты на детях вас не похвалят.
— Ты знаешь? — удивляется она.
— Мы все знаем, — вздыхаю я в ответ, контролируя сестрёнку. — Трудно было не догадаться.
— Ты не понимаешь! — восклицает Виктория Семёновна. — Это путь к открытию! К победе над раком! Великая цель!
— Полиции это расскажете, — отвечаю я и отворачиваюсь, кинув на прощанье, — убийцы!
Она что-то выкрикивает, потом бьёт меня по лицу, называя неблагодарной и как-то ещё, снова бьёт, и вдруг наступает ночь.
Открываю глаза я, когда дёргается каталка, вцепляясь в Машку, но, по-видимому, обо мне уже предупредили, поэтому ввозят в какое-то здание прямо так. Мне интересно, как именно нас будут убивать, поэтому я спрашиваю об этом незнакомую тётеньку, посмотревшую на меня большими глазами, но ничего не ответившую.
— Этим волосы обстриги, — командует другая тётя. — Всё равно выпадают, нечего засорять пылесос.
— У калеки вроде не выпадают, — отвечает ей кто-то, заставив меня вздрогнуть.
— Всё равно подохнут, — с нотками брезгливости произносит та же самая женщина. Она одета в грязный белый халат, смотрит… Плохо смотрит, в общем.
Мне стригут волосы машинкой, но я не плачу. Во-первых, мне нельзя, а во-вторых, это никого не разжалобит и ничем не поможет. Так что нечего и плакать. Нас обеих переодевают в больничные рубашки с завязками на спине, отняв при этом все-все вещи, укладывают в одну кровать и уходят. И лежим мы теперь рядом, фактически голые и лысые, как будто эти… взрослые… поставили себе цель посильнее нас унизить. Но я привычная, а Машка ошарашена тем, что я сделала.
— Сестрёнка, — произносит она, — у меня лейкоз, понимаешь? Я скоро умру!
— Я умру с тобой, — ласково улыбаюсь ей. — В тот же час, потому что не буду без тебя.
И она плачет, потому что уже можно, теперь за слёзы никто мстить не будет. А я её глажу, все ещё держась, мне пока рано умирать. Вот когда придёт самый последний час, я поплачу напоследок, отправляясь с сестрёнкой в новый путь по той самой дороге, что так часто приходит ко мне во снах. Это случится совсем скоро, я знаю, поэтому мне уже не страшно, а Маша…
— Так страшно было, — признаётся мне моя навек сестра. — Ведь это хоспис.
— Я знаю, — киваю ей. Конечно же, я узнала хоспис, как не узнать-то. — Умирать одной очень страшно, но ты никогда не будешь одна. С тобой навсегда твоя сестрёнка.