— А зачем… — начинает женщина, ну, которая Варя, но запинается. — Серёжа! — зовёт она. — А почему?
— Непонятно, — отвечает Сергей. — Должны были ноги починиться. Яды мы убрали, проклятье сняли, должна она уже потихоньку ходить…
— Но она ими не шевелит, — произносит Варя… Варвара, наверное. — Предложения?
Они уходят куда-то обсуждать, попросив домового нас накормить и выдать хоть какую-нибудь одежду. Это меня удивляет, на самом деле, потому что выглядит заботой. При этом трое взрослых отлично осознают, что мы им не доверяем, не стесняются об этом говорить, и… Я не понимаю!
На кровати появляются две длинные рубашки, которые можно надеть. Машка вскакивает и натягивает на себя одну, сшитую как будто точно на неё, а потом помогает и мне с одеждой, отчего я начинаю улыбаться. Появляется ощущение хоть какой-то защищённости. Я вижу, как она двигается, и понимаю: моя сестрёнка здорова! Её как-то вылечили эти странные взрослые, которых я не понимаю, ну а я… мне не страшно, потому что для меня важна только она на всём белом свете.
— Ну, показывайте ваших недоверчивых, — слышу я женский голос.
В палату, заставив Машку ойкнуть и прыгнуть ко мне в постель, входит новое действующее лицо. Это женщина, высокая, лет… ну сорок, наверное… Она одета в русский национальный костюм, волосы у неё светлые, заплетённые в косу, а глаза зелёные, пронизывающие, кажется, насквозь. Тем не менее мне не страшно, а даже интересно.
— Ага, — говорит эта женщина. — Варя, поди-кось ко мне…
— Да, Яга, — в палату входит ещё одна дама со знакомым уже голосом — это Варя, я узнаю её. — Что случилось?
— Значит, одна поделилась душой и даром с той, кого сестрой нарекла, — деловитым тоном произносит первая женщина, которую Варя Ягой назвала. — Без Кикиморы точно не обошлось… Так, а ноги её — это в голове всё, но так просто это не излечить, тут душу надо исцелять, предавали её самые близкие, понимаешь, нет?
— И что ты предлагаешь? — интересуется Варвара, с большим интересом меня разглядывая.
Они начинают говорить о чём-то своём, называя какие-то имена, мне неизвестные, поэтому я рассматриваю местную Ягу. Интересно, где мы вообще оказались-то и что здесь происходит? Откуда взялись взрослые, которые по-доброму к детям относятся? Все четверо к нам, ну… ну как папа прямо! Разве такое может вообще быть?
Я чувствую, что у меня начинает голова болеть от всех этих мыслей и невозможности понять. В этот момент перед нами с Машей, прямо на кровати, появляется небольшой стол, на котором исходят паром две миски. Рядом я обнаруживаю и деревянные ложки.
— Пока спорят, поснедайте, — предлагает нам голос домового. — Каши гречневой рассыпчатой, молочком сдобренной. Как раз вам будет после всего.
— Давай поедим? — спрашиваю я Машу.
— А ты сама сможешь? — интересуется она в ответ, но увидев мой кивок, улыбается, принимаясь за еду. Я от неё не отстаю.
Каша очень вкусная, просто необыкновенная, поэтому я с удовольствием ем её, улыбаясь. Первая наша человеческая еда за долгое время. Может быть, здесь нам действительно не хотят зла? Может ли такое быть?
Глава одиннадцатая
Почувствовав сытость, но не ощутив вполне ожидаемой реакции желудка, я пытаюсь понять, где мы всё-таки оказались. Несмотря на то, что я сама писала сказки, принять факт того, что мы, возможно, именно в ней и оказались, мне сложно. Вокруг происходит какое-то движение, при этом руки не болят и дышится настолько легко, что я постепенно отпускаю контроль. Машка совсем не бледная, судя по всему, отлично себя чувствует, а большего мне и не надо. Главное, что сестрёнка не умрет.
— Наверное, мы в твоей сказке оказались, — улыбается она мне, потянувшись обниматься.
— Мне трудно поверить, — признаюсь я. — Жду какой-нибудь пакости…
— Расскажи мне, — просит меня Машка. — Просто расскажи, и легче станет.
— Я… — вздохнув, я понимаю, что если не ей, то кому доверять? А домовой… пусть слушает. — Я помню свою предыдущую жизнь.
Вздохнув ещё раз, я начинаю свой рассказ. Начиная от счастливого детства, а переломы… ну что переломы? Я научилась ходить осторожнее, ну а то, что бегать было нельзя, быстро выучила сама. Я рассказываю о том, как впервые мне стало плохо и заболели сначала руки, а потом ноги, как отворачивались близкие, кроме папы. Он единственный мне всегда верил. Рассказываю о «маме»… О том, как она меня била, чтобы я себе не придумывала и не верила в то, что мне больно. Как она кричала на папу за то, что он мне верит и «делает инвалида», а мне было просто больно.