— Вот такие у тебя сёстры, доченька, — грустно улыбается наша мама. — Берите хлебушек, кушайте, дети, кушайте…
Я беру ложку с опаской, потому что ещё боюсь боли, но рука не отзывается острой пронизывающей болью, оттого я начинаю улыбаться. Ноги свои я то чувствую, а то нет, но мне это неважно, потому что у меня теперь, оказывается, мама есть. И сестра старшая тоже. А ещё нас, кажется, не предадут. В это верится с трудом, потому что взрослые же, но я уже готова верить. Устала я не верить и всего бояться, вот и готова поверить в последний раз. В самый-самый последний, и если… То тогда пусть лучше меня не будет. Потому что жить в таком мире, уже улыбнувшемся мне сказкой, после такого предательства я просто не смогу. Поэтому пусть в последний раз у них всех будет шанс. И у меня тоже… Неужели я не заслужила хоть капельку счастья?
Глава тринадцатая
— Мир наш зовётся Русью, — начинает мама свою речь, стоит мне только с трудом доесть свою порцию и откинуться на спинку стула. — Правит у нас царь-батюшка да царица. Ещё царевны есть… И царевичи тоже, но они не чинятся, хоть и много их. Царство, значит, у нас тут. Тридевятым оно зовётся, и всякому люду место в нём найдётся.
— А папа кем работает? — спрашиваю я, потому что рассказанное почти полностью соответствует тому, что я знаю.
— Папа у нас начальник стражи, — с гордостью отвечает мне Таисия.
Я задумываюсь. Стража — это или полиция, или охрана царская, то есть по-любому получается, что положение семьи достаточно высокое и можно всяких недоброжелателей не бояться, потому что шпана два раза подумает, прежде чем лезть ко мне. Это хорошая новость, ну а если царевичи всякие посмеяться захотят, то пусть их. Ничего хорошего я всё равно особо не ожидаю, так что пусть.
— Поэтому мы живем подле дворца, — продолжает старшая моя сестрёнка. — Так царевич Сергей сказал, потому что дураков много.
— Хи-хикс, — реагирует Машка, а для меня это интересная информация, означающая, что мы здесь в безопасности.
— Как немного в себя придёте, в школу пойдёте, — продолжает мама. — Школа Ведовства, значит, будет вас ждать. Научитесь своим даром владеть, ну а потом посмотрим. А сейчас Таисия поможет своим младшим дойти до кровати и отдохнуть немного, а там мы на рынок двинемся, если у детей сил достанет.
Она такая нежная, ласковая, как будто действительно нас любит, но разве так бывает, чтобы раз — и любят? Я не знаю, а поверить полностью ещё не могу, но маме как будто не важно, верю я или нет, хотя это наверняка не так. Я называю её теперь «мамой» с надеждой на то, что она не будет такой, как в моем прошлом. Для меня легко назвать её было, потому что… ну, опыт же… Поэтому ничто внутри не дрогнуло, хотя ведёт она себя, как мама из сказки.
Наверное, это непросто — полностью принять новых родителей, но я постараюсь. Раз уж решила дать им шанс, этот шанс дать надо, то есть и от меня кое-что зависит. Мама относит меня в кровать, рядом оказывается и Машка. Это правильно на самом деле, потому что поели мы хорошо и от сытости в сон клонит. Выглядим-то мы ещё так, что слабонервным лучше не показывать, ведь вес быстро набирать плохо. Отвары нам дают, и голову чем-то помазали. Я так понимаю, чтобы волосы скорее росли, потому что лысенькие девочки в условиях сказки и напугать могут. Интересно, нас на рынок ведут, чтобы народ пугать?
Мысли текут всё медленнее, глаза закрываются, и я проваливаюсь в сон. Но, наверное, я слишком много себе придумала, потому что сон постепенно становится кошмаром. Я вижу себя на какой-то лежанке или кушетке, неодетой, Маши рядом нет, зато есть Марьиванна. Почему-то я не могу пошевелиться, отчего меня накрывает паникой.
— Машка сдохла быстро, а ты у меня помучаешься, гадина, — зло говорит Марьиванна. — Сейчас ты у меня узнаешь, что такое настоящая боль!
Что-то свистит, и меня затопляет такой болью, что я даже кричать не в силах, только хриплю. Я пытаюсь вдохнуть и не могу, а боль становится всё сильнее, сильнее, сильнее. Я чувствую, как ко мне подбирается ледяная бездна, как становится холодно, очень холодно, перед глазами совсем темно, но я всё пытаюсь вдохнуть и… просыпаюсь на маминых руках.
— Маленькая, проснись, сейчас лекари приедут, проснись, малышка, — повторяет плачущая мама, а я всё не могу вдохнуть.
Мне больно, больно в груди, на ней будто лежит бетонная плита. Я понимаю, что умираю, но пытаюсь вдохнуть, что-то сделать, и тут вдруг мне становится чуточку легче. Сквозь туман, застилающий взгляд, я вижу, что сестрёнка пытается что-то сделать, но, по-моему, уже поздно. Поэтому я прощаюсь с ней, с мамой, уже почти не движущимися губами, я прощаюсь…