— А почему папы нет? — интересуюсь уже к вечеру.
— Он задерживается, — отвечает мне баба Зина, и я понимаю — она меня обманывает.
Я очень хорошо ложь чувствую, но только киваю сейчас, понимая, что ей доверять тоже нельзя. Странно, зачем она врёт, ведь это же всё равно вскроется? Не знаю. Взрослые иногда очень странные, только папа меня никогда не обманывает, а другие ещё как. Ладно, с этим я всё равно ничего сделать не могу, поэтому пишу дальше. Завтра учительница новая придёт, потому что старую уволили, а новая… какая она будет?
Вот, лучше буду волноваться об этом. Подходит время ужина, сейчас мне предстоит съесть тарелку пресноватой каши, а потом умываться и спать. Режим есть режим, играть с ним нельзя. Пять раз в день еда понемногу и только то, что можно. Два раза в день таблетки, должны были быть и уколы, но папа сумел заменить, потому что меньше стресса — дольше жизнь. Вот уже баба Зина несёт тарелку, сейчас я буду есть, представляя, что это пирожное.
— Давай поужинаем, моя хорошая, — говорит она мне.
— Давай, — улыбаюсь я в ответ, старательно гоня мысли о папе. А вдруг…
— Сама сможешь? — интересуется баба Зина.
— Я постараюсь, — отвечаю ей.
Беру ложку в слегка подрагивающую руку, зачерпываю кашу, начиная ее (её) есть. Проговаривая свои действия про себя, добиваюсь того, что мыслей в голове нет. И это, по-моему, хорошо. Ощущение чего-то непоправимого витает совсем рядом, но поддаваться ему нельзя, баба Зина совсем не виновата, что я такая паникерша. Поэтому я ем, ложку за ложкой, стараясь ни о чём не думать.
— Вот и умница, — хвалит она меня. — А теперь умываться?
— А можно ты меня умоешь? — интересуюсь я.
Это не от слабости, а потому что мне лень снимать ортезы и ещё — немного совсем страшно. Этот страх лежит в глубокой глубине моей души, желая напасть, лишая меня возможности думать, дышать, жить… Поэтому поддаваться ему нельзя, а то будет совсем плохо, а вот «совсем плохо» нам не нужно, за это бывает грустное лежание долго-долго. Но всё же где папа? Почему он не пришёл до сих пор?
Баба Зина умывает меня своей рукой, потом помогает с мытьем ниже, потому что это надо, ибо на мне чаще всего подгузники… Вот и всё, я готова спать. Сейчас надо включить монитор обратно, что я умею делать и сама. Невелика наука — кнопку нажать, которая монитор из режима ожидания выведет. Вот он пискнул и принимается рисовать кривые, в которых я не разбираюсь. Я укладываюсь, готовая засыпать, а баба Зина садится рядом.
— Спят медведи и слоны, дяди спят и тети, — негромко поёт баба Зина, отчего я сначала удивляюсь, а потом прислушиваюсь.
Очень хорошая, тёплая колыбельная. Добрая такая, отчего я начинаю улыбаться и медленно засыпаю. Вот завтра я проснусь, а меня папа обнимет, и всё будет хорошо. Сон накатывается тёмной стеной, даря мне отдых, отчего я начинаю дышать иначе, но аппаратура настроена правильно, поэтому можно не бояться.
Сначала я вижу зеленые сады, высокое здание, похожее на общежитие бабок-ёжек из мультфильма. Там ходят и бегают дети, даже мне кто-то рукой машет, отчего я спешу туда. Я бегу, но почему-то никак не могу добежать, этот большой дом будто удаляется от меня — или я от него? Непонятно всё, но я очень хочу туда попасть!
Это у меня не получается, дом отодвигается, а я снова оказываюсь на Звёздной Дороге, только на этот раз я по ней не иду, а ползу, ползу, пытаясь добраться до заветной двери. Это очень тяжело, даже тяжелее, чем мне сейчас, но тут дверь раскрывается, и на пороге появляется… папа. Он медленно подходит ко мне. Почему-то папа очень грустный, как будто сейчас плакать будет, но, глядя на него, я понимаю, кто здесь будет плакать.
— Мне разрешили с тобой попрощаться, Котёнок, — негромко говорит папа, а я замираю.
— Что значит «попрощаться»? — спрашиваю его.
— Я умер, малышка, — объясняет он мне. — Человек внезапно смертен, вот и я так же — просто упал, и все.
— Папочка! — моментально поверив, тянусь я к нему.
Это объясняет все — почему его нет, почему баба Зина будто плакать хочет и врёт мне о том, что это были за люди, которые приходили. Именно поэтому я понимаю — всё правда, а папа просит меня простить его за то, что оставляет меня одну, он просит, а я плачу, обнимая его в последний раз. Я понимаю — это самый последний раз и папы больше не будет, поэтому обнимаю, чтобы запомнить навсегда.
— Прости, малышка… — в сотый раз повторяет папа, начиная становиться полупрозрачным.