Что-то грызло – Гермиона чувствовала себя не в своей тарелке, словно являлась неудачным ужином. Ей казалось, что её как следует пожевали и выплюнули.
- Кричер, - тихо попросила она, - приготовь мне мой любимый шоколад, пожалуйста.
Старый эльф со всем возможным пафосом подкатил к ней антикварный столик на колесиках с белым блюдцем и кружкой одуряюще пахнущего баварского шоколада.
Черная скотина уютно устроилась на коленях вышивающей Лаванды и иногда путала ей нитки, не забывая косить на Гермиону блестящим зеленым глазом.
Гермиона боялась. Ей почему-то казалось, что колкий насмешливый взгляд Долохова ввинчивался ей между лопаток каждые несколько секунд, как будто несносный пожиратель умудрялся присутствовать рядом даже в тот момент, когда о нем даже размышлять не хотелось.
С утра перед посещением Долохова Гермиона расчесывала длинные золотисто-каштановые кудри перед зеркалом, в последние разы прокручивая в голове возможные сценарии развития их первого сеанса. Обычно это успокаивало её – она привыкла рассчитывать все наперед, чтобы не чувствовать себя неловко, но в этот раз не могла даже приблизительно представить, как именно пойдет разговор с Долоховым.
Он был слишком непредсказуемым. Будь она суеверной, то назвала бы его воплощением дьявола, но Гермиона таким не страдала, а от того в её голове Долохов прочно ассоциировался с презрительным плевком войны в лицо. И от этого было еще хуже.
Рита рано утром убежала в редакцию с новой статьей, Лаванду срочно вызвали на операцию, Вальбурга отдыхала на Гриммо в компании портрета Беллатрикс Лестрейндж. Невилл пересаживал поющие нарциссы в новый цветочный горшок. Кричер готовил Гермионе шоколад с имбирным печеньем. С кухни лилась игривая лукавая мелодия – наверное, Кричер опять включил патефон. Гермиона, бездумно завязывающая пушистые волосы в высокий хвост вдруг вздрогнула.
Гавот?..
Да быть того не может!
- Кричер! – крикнула она, - Кричер, что это играет?
Домовик буркнул что-то о необразованных грязнокровках, но с такой ворчливой нежностью, что Гермиона даже за оскорбление это не посчитала.
- Гавот, конечно! – рявкнул он в ответ, - ты его с этим позором благородного рода Поттеров так лихо отплясывала в палатке… где же это видано, что б невинная несговоренная девица с парнем-то вдвоем была в одном помещ… - ворчание Кричера прервали громкие матерные частушки от Невилла и звон разлетевшегося горшка.
А, Гарри. Точно. С ним она, кажется, тоже танцевала гавот. Но о Гарри думать не хотелось – вместо радостных зеленых глаз бывшего друга возникли совсем другие глаза. Тоже зеленые, только вязкие, пьянящие, утягивающие в самую топь страшного болота, полные какой-то злой тоски и усталой насмешки.
Снова Долохов!
Гермиона рассерженно фыркнула, только открыла рот, чтобы спросить, но…
- Гермионка! – прокричал Невилл, - тебе тут пришло письмо от Кингсли! Он спрашивает про Долохова!
Гермиона с бешенством стукнула ладонью по столу, с молчаливой яростью наблюдая, как на пол падают крема, скрабы и какие-то маленькие коробочки.
Ровно через двадцать четыре минуты она стояла на пороге дома Долохова. В легком карамельно-коричневом пальто, мягких белых сапожках, том самом голубом свитере и обычных черных брюках. Спокойная, чуточку меланхоличная, но решительно настроенная.
Правда, решительность сильно поубавилась, когда Еремей, высунувшийся за дверь, оглядел её внимательным заинтересованным взглядом и пропустил в дом без малейшего сопротивления, только ехидно пожелал удачи.
Перед последним шагом Гермиона на секунду втянула в себя воздух, как перед тем, чтобы нырнуть в холодную темную воду.
Глотнула, как в последний раз, а потом шагнула в гостеприимно распахнутую дверь.
========== первая кадриль ==========
Комментарий к первая кадриль
пошла порнография какая-то
я зимой пляшу и летом.
как, кадриль, ты хороша!
развернётся в ней гармошкой
моя русская душа!
Кадриль, кадриль, прекрасная кадриль – Вальбурга обожала эту композицию, включала на стареньком блэковском патефоне и по их гнездышку плясала озорная кадриль. Самая первая, которая открывает вечер. Задорная, яростная, веселая – кадриль, кадриль… единственный танец, чьему чувственному безумию Гермиона поддавалась, позволяя Дафне увлечь её в плотную стену пляшущих девушек, закружить в ворохе цветастых подолов и отстучать ритм каблуками по глянцевому полу.
В этот раз в доме Долохова было чисто прибрано и вымыто. В коридоре висело несколько мрачноватых портретов, появилась вешалка под верхнюю одежду и небольшой столик, но Гермиона заметила это так, вскользь. Особо не обращая внимания на изменения, она одним щелчком пальцев очистила сапожки от грязи и на правах личного целителя нагло отправилась на поиски хозяина дома, почему-то так и не вышедшего её встретить.
Долохов нашелся на кухне вместе с чашкой чая и тарелкой румяных пирожков. Не то чтобы Гермиона была голодна, но от одного взгляда на еще горячую выпечку хватило, чтобы рот наполнился слюной.
— Привет, грязнокровочка, — почти вежливо поздоровался Долохов, потягивая чай. — ты опоздала.
— Извините, мистер Долохов, — негромко ответила Гермиона, — меня задержали некоторые… семейные обстоятельства.
Пришлось умолчать, что наглая чёрная скотина довела портрет Вальбурги до истерического припадка. И что творит министерство. И что она в ярости. И вообще о многом пришлось умолчать. Вместо этого она улыбнулась такой нежной и ласковой улыбкой, от которой в годы ученичества у студентов Гриффиндора начинались панические атаки. Такой акульей улыбкой Гермиона улыбалась когда-то Амбридж, заводя её в лес к кентаврам. От такой улыбки самые скандальные пациенты тут же нервно давились своими жалобами и воплями. Пожалуй, если эту Гермиону – умудренную целительским опытом, усталую, замученную серой унылой жизнью можно было спихнуть обратно в прошлое и показать самому Волдеморту, то бедняга бы наверняка впечатлился только этой улыбкой и мгновенно отказался бы от захвата целителей в своё пользование.
Пожалуй, полевые мунговские целители намного опаснее профессиональных ноттовских боевиков. Гермиона улыбнулась так ослепительно, что на секунду в мрачноватой кухне стало так светло, как будто из-за черной ажурной шторки выглянуло слабое сентябрьское солнышко.
И он это заметил. Поймал потемневшим взглядом излом бледно-лиловых губ и горящие привычным когда-то гриффиндорским отважным огнем глаза. Поймал выражение её лица, решительное и храброе, повертел у себя в голове, а потом улыбнулся ей в ответ. Мягко, с легкой снисходительностью. Так улыбаются перед тем, как сжать пальцы на горле. Мерзавец. Чертовски обаятельный мерзавец. Это Гермиона тоже подумала в легком отвлечении, все еще пытаясь предугадать дальнейшее развитие событий. Не угадала.
— Какие же? — поинтересовался Долохов с безукоризненно любопытствующим видом, размешивая чай маленькой серебряной ложечкой. Гермиона знала этот тон — таким обычно интересуются о чем-то безразличном самому, но требующем обычной вежливости из-за правил этикета. Обычно Долохов не заморачивался этикетом, но игру Гермионы поддержал с таким энтузиазмом, что та даже дрогнула от непонятного торжества.
Сколько ему лет, черт побери? Глядя на него, Гермиона не дала бы ему больше сорока уж точно, но ему было больше, это она знала. Ему было намного больше.
— Проблемы с домашними животными.
Гермионе показалось или в глазах Долохова на самом деле мелькнула искристая крупинка тщательно спрятанной усмешки? Показалась, наверное. Он выпрямился и отложил ложечку в сторону, окидывая её заинтересованным плотоядным взглядом. Словно выбирал, каким образом будет откручивать ей голову. И в его глазах блеснула кадриль – та самая, первая, с которой начинаются танцы, озорная, смеющаяся, веселая… опасная бешеная кадриль, увлекающая в круговорот хохочущих девушек, щелкающих каблуками и взмахивающих тонкими руками… кадриль. Первая кадриль – он наступает, отходи.