- Стало быть, старина Снейп прав? Я болтал с ним недавно…
Гермионе бы насторожиться, вспомнить о правилах, отбросить в сторону помутненный, словно оплетенный тонкими паутинками разум, но для этого нужно желание. А желание у нее сегодня было простое – забыться. Хоть ненадолго.
Она была ребенком поколения смешливых отличников, бунтарей с большим сердцем, усталых борцов с новым режимом. Она была ребенком измотанного, измученного, но такого неспешно-яркого поколения, которое все еще не хотело сдаваться серой сонливой рутине.
И, господи, как же она хотела жить, просто жить, не оглядывая назад и не видя в расколотых осколках зеркала усмешку войны, которая, казалось, не отпустит её никогда.
Как же она хотела жить. Даже на дне этого проклятого колодца без права выхода.
- Выпьем, грязнокровочка?
Она колебалась пару секунд.
- Почему бы и нет?
А в ушах лениво звучало неторопливое окончание второй кадрили. Долохов со смехом плеснул в бокал огневиски, манжета на рубашке вдруг задралась - Гермиона краем глаза заметила дорогие золотые запонки, которые оказались почему-то расстегнутыми, а на неестественно-белой коже, неярко светящейся в тусклом освещении, блеснули два уродливо-черных пятнышка-синяка. Кадриль взорвалась в ослепительном яростном движении.
Комментарий к вторая кадриль
давайте будет добрыми и понимающими, а? не будем закидывать автора тухлыми яйцами и гнилыми помидорами, ладно? автор немножко в замешательстве, ведь он хотел всего лишь разговор, а герои хотели угрозы и немного подраться.
========== третья кадриль ==========
осень пёстрая гуляй,
финтами нас задаривай,
эх! дедочек, не петляй,
танцуй кадриль… наяривай!
Третья кадриль всегда отличалась особым игривым шармом – кокетливая, соблазнительная, она танцевала хрупкими снежинками на черных ресницах; лукаво прятала счастливое лицо за сетчатыми вуалями и вертелась ворохом тысяч подолов женщин из самых разных эпох.
Третья кадриль, словно мосточек перед бешеной неукротимой страстностью и мягкой неторопливой меланхоличностью; она словно была двумя сторонами медали одновременно, но при этом так искусно меняла свои лица, что и не усмотреть, какая же она сейчас – то ли взметнется потревоженной игривой птицей, то ли замрет легкой вкрадчивой кошкой, сверкая лукавыми женскими взглядами из-под подрагивающих ресниц. Кадриль, третья кадриль… флиртующая, заигрывающая, словно лишний кусочек мозаики, так метко вплетенный в знакомый с детства пазл; со временем и она находила отклики даже в самых холодных сердцах.
А сердце Гермионы пока еще билось.
- Гермиона, Невилл! Ну сколько можно!
В патефоне откровенно лилась третья кадриль, иголка слегка дергалась в сторону, а пластинка послушно крутилась уже в пятый раз – Гермиона танцевала с Невиллом кадриль, прямо на кухне, иногда откидывая длинные золотисто-каштановые кудри за спину и кружась то влево, то вправо, мягко, переливчато; ярко блестели жемчужные серьги, в волосах мерцали две рыжие лилии, вплетенные по бокам, словно необычный венок.
- Гермиона, ну в конце концов! Пять утра! Ложитесь спать, идиоты!
Лаванда свесилась с лестницы, кое-как запахивая на груди махровый черный халат с какими-то цветочными вставкам. Волосы свободно спадали по плечам, иногда она сонно терла глаза.
- Рита, проснись и пой! – голос Невилла, басистый, хрипловатый, разнесся по всему дому, словно раскат грома.
Лаванда подпрыгнула на месте, а Гермиона особо хитро отставила ногу, позволяя Невиллу поймать себя за плечи.
- Заткнитесь и спите! – рявкнула Рита, бешеными скачками спускаясь вниз – волосы были накручены на нелепые розовые бигуди, подол длинной зеленой сорочки она держала в руках, при этом спешно перебирая ногами в забавных розовых тапочках-зайчиках.
А Невилл и Гермиона только вернулись домой с очередного корпоратива, и, кажется, пятая бутылка земляничного вина на двоих была откровенно лишней. Что уж говорить, вино вообще было откровенно паршивым, но после второй бутылки им даже начало это нравиться. Где-то между третьей и четвертой родилась богатая идея – научить Невилла плясать кадриль, которая неожиданно заинтересовала их обоих, а уж после пятой они решили с теории перейти к практике.
- Бесстыжие спиногрызы! – рявкнула Вальбурга, распахивая шторки на портрете. Гермиона едва подавила неуместное хихиканье – почтенная мадам Блэк в старомодном чепце и длинной сорочке выглядела донельзя комично.
У Невилла такого самообладания не было, и он разразился громовым хохотом. Вальбурга вспыхнула, поджала губы, дернулась вперед… и чепец нахально съехал ей на глаза.
В этот момент могла бы начаться третья магическая война, но ситуацию спас Кричер, который неожиданно появился на кухне в компании странного гостя – Гермиона даже икнула от удивления, разглядывая умиротворенно-довольного Еремея.
- Привет, Галочка, - бросил домовой, отпихивая Кричера в сторону.
Эльф едва не подавился от ярости.
- Я тут тебе от Тошеньки посылочку приволок…
- От Тошеньки?.. – Рита навострилась, как заправская гончая, а Лаванда и вовсе кубарем скатилась по лестнице.
- А этот пройдоха времени не теряет! – почти умиленно вставила Вальбурга, пытаясь стащить чепец с лица и волос одновременно. Послышался новый взрыв дикого демонического хохота – под чепцом у достопочтенной матроны оказалась сеточка для волос, и, вероятно, слабая психика Невилла не смогла пережить такой травмы.
- Что это? – настойчиво поинтересовалась Гермиона, не особо спеша принимать упаковку из рук Еремея, уж она-то точно знала о скотском характере Долохова и его особой любви к запугиваниям и злым шуткам.
- А ты посмотри, - лукаво предложил домовой, снова отпихивая возмущенного Кричера в сторону.
Хрустящий сверток Гермиона приняла с осторожностью, словно боялась обжечься. Вскрывала, правда, голыми руками – затуманенный алкоголем разум почему-то был полностью уверен в правильности этого действия.
- Ну, что там? – нетерпеливо прошептала Лаванда, вытягивая шею.
Разговоры для Гермионы в этот момент казались каким-то отвлеченным фоном – соревнование в знании матерщины между Невиллом и мадам Блэк, перешептывания Риты и Лаванды, да даже нудеж Кричера над ухом Еремея.
Только возглас Лаванды прозвучал так громко, что она даже вздрогнула – пальцы скользнули внутрь разорванной упаковки. Там было две виниловые пластинки. Гермиона нахмурилась, усаживаясь на стул и разрывая сверток сильнее – на первой пластинке синела свежая надпись чернилами. Только три слова: «Клеменс, полька, Доминик». Еще были две фотографии – обе черно-белые, старые, местами даже затертые, но узнать на этих снимках лицо прабабки Клеменс с маминых кассет не было трудно. Вот только сзади тоже были надписи. На более старой было аккуратно выведено имя «Клеменс», а на другой, более качественной «Доминик».
Хмель, недавно бивший через край, испарился без следа. Гермиона вытащила из конверта последнюю, вторую пластинку. Покрутила в руках, провела ногтями по сгибу, а потом удивленно вскинула брови. В руках она держала пластинку с третьей кадрилью.
Мысль стрельнула в голову, как из ружья. Гермиона подскочила на месте, схватила обе пластинки и фотографии и улыбнулась удивленным домочадцам неожиданно трезвой улыбкой.
- Все в порядке. Ложитесь спать. Мне… нужно подумать.
И унеслась быстрее, чем Вальбурга успела закончить свою матерную отповедь для «всякой там русской нечисти, которая имеет зыбкое право врываться в чужие дома в пять утра и мешать нормальным людям спать, ну, ничего удивительного, раз хозяин тронутый немножко».
***
Война ушла, но взамен пришла осень – она озолотила осторожными прикосновениями листья на деревьях, рассыпала из холщового мешка карминно-красные рябинные ягодки, побросала в столбы костров мокрый хворост и спелые каштаны, а потом исчезла, закутавшись в теплую шаль, напоследок оставив за собой пластинку с кадрилью. Но прежде она разлила молоко, да так, что хватило на всю Британию, теперь залепленную золотыми деревьями и белым туманом.