Дурачился Малфой ровно до того момента. Пока не увидел перед собой Долохова. Вот тут бедняга странно всхлипнул, дернулся назад, и… сел прямо в фонтан. Вода хлестала его по лицу, щегольское черное пальто тут же промокло насквозь.
- Мало тебя Люциус в детстве порол, паршивец. – почти ласково посетовал Долохов, и Малфой от этого тона побледнел ещё сильнее.
Антонин быстро шагнул вперед, а потом просто-напросто вытащил парня из фонтана, крепко схватив за шкирку, но при этом умудрился пару раз сунуть его под самую сильную струю, а так же толкнуть под воду с головой. Мгновенно протрезвевший ухажер красной, как помидор Астории что-то заблеял, но мужчина скривился так, что передернулась даже Гермиона.
Долохов высушился, а потом молча натянул на руки перчатки, которые до этого держала Гермиона, пока он помогал Драко принимать водные процедуры.
- Идите, голубки, - разрешил он, отряхивая пальто, и снова притягивая к себе Гермиону. На этот раз она сама подставила ему локоть, не прекращая улыбаться.
- Спасибо!
- Не за что, - хмыкнул Долохов, - готовься, грязнокровка. Трансгрессируем.
В вихре третьей кадрили успело мелькнуть ошарашенное лицо Астории. Гермиона покрепче вцепилась в руку Долохова, чувствуя, как бьется его пульс - раз-два-три-четыре-пять, раз-два-три-четыре-пять, раз-два-три-четыре-пять, быстро, лукаво, насмешливо. Третья кадриль плясала в ворохе золотистых листьев и отсчитывала удары сердца под кожей Долохова.
Комментарий к третья кадриль
разрешаю бить себя ногами с:
========== четвертая кадриль ==========
звуки забытой кадрили
давних умчавшихся лет,
вновь вы во мне разбудили
то, чего в жизни уж нет.
милые резвые звуки,
склад ваш наивен и стар,
сколько в вас счастья и муки!
сколько пленительных чар!
Он трансрессировал целых семь раз. Когда Долохов выпустил её из своей цепкой хватки, первым, что сделала Гермиона, был не осмотр того места, куда он их забросил, нет, совсем нет. Она запрокинула голову и расхохоталась, звонко-звонко, словно колокольчики зазвенели. Как будто ожила на секунду.
- Тебе смешно? – Долохов принялся расстегивать круглые перламутровые пуговички на манжетах, а потом уверенно схватил её карамельно-бежевый кошмар, нагло стаскивая пальто с содрогающихся от смеха плеч.
- А вам разве нет, Антонин?
Он равнодушно пожал плечами, а потом повесил её пальто на крючок вешалки.
- Где мы?
- Лимерик, грязнокровочка.
Гермиона подавилась очередным смешком, а потом и вовсе удивленно уставилась на Долохова, который беззаботно закурил очередную сигарету.
- Мы в Англии?
- Нет.
- А где?
Долохов плутовато сверкнул глазами, а потом простер руку в странном радушном жесте. Отвечать на этот вопрос он явно не собирался.
- Проходи, грязнокровочка, не стесняйся. Чувствуй себя как дома.
«Но не забывай, что ты в гостях», - растерянно подумала Гермиона, сжимая собственное предплечье другой рукой. В животе скрутился маленький узелок, словно от страха.
- Не волнуйся, - Долохов вдруг подался вперед, медленно, почти незаметно, - я тебя не съем.
- Я так не думаю.
- Где твоя гриффиндорская храбрость, душенька?
Гермиона гневно свернула глазами, а потом быстро, пока не передумала, шагнула вперед, прямо в угрюмую темноту коридоров. Это был небольшой домишко с обшарпанными обоями и дверьми, поскрипывающий, словно продуваемый ветром со всем сторон, да так ворчливо, словно ему лет пятьсот, не меньше. Гермиона провела пальцами по деревянной книжкой полке, а потом удивленно глянула на руку. Пыли не было. Долохов же целенаправленно шел к самой дальней из комнат, а Гермиона шагала за ним, и с каждым мгновением ей становилось все неуютнее и неуютнее. Словно ей показывали что-то очень личное. Как будто душу выворачивали. Словно своим присутствием они портили атмосферу старенького дома. Казалось, самого Долохова подобные мысли и вовсе не беспокоили – он нахально раскрывал старые скрипящие двери, распахивал шторы и даже что-то напевал себе под нос.
- Куда вы привели меня, Антонин?
Он ответил не сразу.
- Знаешь, грязнокровка, - начал он медленно, вдумчиво, взвешивая каждое слово, - аврорат пару раз открывал на меня охоту. Надо же мне было где-то отсидеться.
Значит, тут он прятался после рейдов или во время аврорских облав. Забавно.
- Пару десятков раз?
- Пару сотен.
- Так уж и говорите, Антонин, что аврорат гонялся за вами с утра до ночи. Пару тысяч разочков, да?
- Ты становишься слишком проницательной, - Долохов театрально вскинул левую руку, прижимая ее к сердцу, - видимо, мне придется убить тебя.
Гермиона рассмеялась, но веселья в голосе больше не было. Он привел ей на кухню – небольшую, но очень уютную, помимо обыкновенного маггловского холодильника там стоял деревянный стол, несколько шкафов, и, что было довольно неожиданно, старенькая раскладушка. Помимо воли губы ее дрогнули в понимающей ухмылке. Уловив смену ее настроения, Долохов тут же скривился, как от зубной боли.
- Серьезно, Антонин? – мгновенно повеселела Гермиона, - а я смотрю, вы ни в чем себе не отказывали – например, укладывались спать поближе к холодильнику. Это чтобы ночью далеко идти не надо было?
Долохов сердито фыркнул.
- У меня плохое чувство юмора и тяжелая рука.
- У вас отличное чувство юмора, Долохов. А вот насчет руки вы правы – действительно тяжелая.
- Собственно, - недовольно нахмурился он, - я собирался напоить вас чаем и даже дать плед. Но вы своим отвратительным и аморальным поведением очень меня огорчаете, душенька.
- Можете добавить мне в чай немного цианида.
- Бога ради, заткнись уже! Сил моих нет!
- Старость не радость, да, Долохов?
- Если ты сейчас не замолчишь, грязнокровочка, то тебе придется проверить тяжесть моей руки.
- Напугали ежа гол…
- Надо было прибить тебя в детстве.
- Это еще почему?
- Потому что ты выросла и стала слишком смелой со мной. Твои испуганные глазки нравятся мне больше твоих отчаянно-храбрых глазок. И, предупреждая твой следующий вопрос, моя благонравненькая гриффиндорочка, тебе все же лучше немного помолчать, потому что я испытываю очень сильное желание свернуть твою очаровательную шейку.
- Вы – мерзавец.
- Что я говорил насчет разговоров?
***
Они сидели в гостиной. Гермиона с ногами забралась на диван, облокотившись о мягкую белую подушку. Ноги укрывал теплый красный плед, бахрому которого она заплетала в тугие косички, а потом распускала. На столике рядом с диваном стоял белый фарфоровый чайник, сахарница и маленькая кружка. Долохов же сидел в черном бархатном кресле, откинувшись на спинку, и неспешно затягивался третьей по счету сигаретой. Иногда он стряхивал пепел в голубоватую хрустальную пепельницу, стоящую у его ног на полу. На подлокотнике у него стояла чашечка с медленно остывающим чаем.
- Там нет цианида.
Долохов наконец докурил сигарету, а окурок выбросил в пепельницу. Выдохнул последнее колечко дыма, а потом взял в руку чашку. В тот же момент сахарница вдруг расстегнула свои металлические серые заклепки, и из нее бодро выпрыгнули два кубика, которые немедленно подлетели к Долохову и неожиданно плавно плюхнулись в чай. Маленькая серебристая ложка сорвалась со столика и принялась размешивать сахар внутри, а после и вовсе постучала по белой стеночке чашки, после чего вытерла капли о краешек и залезла в сахарницу, которая тут же захлопнула крышку и застегнула заклепки.
Долохов усмехнулся, а потом неторопливо пригубил чай. Гермиона наблюдала за происходящей кутерьмой с искренним удовольствием.
- Вы настолько боитесь рассыпаться в песок по дороге, что вам даже лень самому сахар положить?
- А еще я могу вареники в сметану макать, - невозмутимо отбил Долохов, с явным наслаждением глотая горячий чай.
Гермиона недовольно нахмурилась.