- Так где мы, Долохов?
- Это очень большой секрет, грязнокровочка. Если я расскажу его, то мне придется навсегда закрыть тебя здесь.
- Или убить?
- Или убить.
Гермиона с презрительным фырканьем подхватила чашечку со стола и сжала её пальцами, отогреваясь.
- Ну не молчите, Антонин! – наконец приказала она, съеживаясь под пледом. Ей почему-то становилось все холоднее и холоднее.
- Не молчать?
- Расскажите что-нибудь!
Долохов отставил чашку обратно на подлокотник и перевел на неё любопытствующий взгляд. Как будто на интересную букашку смотрел. Будь на ее месте кто-нибудь другой, он бы точно почувствовал себя неуютно, но Гермиона семь лет подряд видела такие взгляды у Снейпа, а теперь уже Долохов её почти не пугал. Почти.
- Например?
- Расскажите мне о России.
Через секунду Гермиона была почти готова пожалеть о том, что сказала это – лицо Долохова потемнело, губы поджались, в топких глазах на мгновение мелькнуло что-то очень страшное до жути, а потом он вдруг расслабился.
- Почему бы и нет, - неожиданно согласился он, - что ты хочешь узнать?
- Вы любите Россию, Антонин? Не отвечайте, я знаю, что вы любите её. Вы говорили об этом как-то. Вы скучаете по ней, я знаю. Расскажите мне о том, по чему вы скучаете больше всего.
Долохов долго молчал, постукивая пальцами по подлокотнику. Лицо его разгладилось, а поза стала не в пример расслабленнее.
- По Сибири. По заснеженным тропам и сонно дремлющим лесам. По Петербургу. По серым улицам и умиротворенным людям, читающих Маяковского наизусть. Я скучаю по русским людям. Я скучаю по России. По всей в целом.
Гермиона потянулась вперед. С каждым словом, падающим, словно камешек в воду, она чувствовала себя все теплее и теплее.
- Как там? Там холодно?
- Только зимой, - скупо ответил Долохов, - зимы там очень холодные, а лета – жаркие. И красиво. Там очень красиво. Тебе бы понравилось.
Гермиона наклонила голову в бок, прислушиваясь к его хриплому негромкому голосу, словно покачивалась на приятных бархатных волнах. А Долохов все говорил, и в его словах звучала такая отчаянная усталая тоска, жадная, исступленная, пробирающая до костей, что по спине у нее бегали мурашки.
- Пойдем-ка. Я покажу тебе кое-что.
Долохов вдруг резко поднялся с кресло и в два шага подошел к дивану, протягивая Гермионе руку. Она смотрела на него снизу-вверх, как в их первую встречу, и думала о том, что она дюймовочка по сравнению с ним. И, не колеблясь, вложила в подставленную мужскую ладонь тонкие холодные пальцы. Она вытянула ногу в белом шерстяном носке из-под красного пледа и пихнула Долохова куда-то в колено, словно собираясь оттолкнуть, но он, очевидно, понял это иначе.
Долохов подхватил её на руки, как куклу, а потом бережно опустил на пол, и не думая отпускать её руки. Гермиона зло сверкнула глазами и сдула налипшую на лоб прядь.
- Мерзавец, помните?
- Обаятельный мерзавец.
Очередной колкий ответ застрял где-то в горле, когда Гермиона увидела, куда он привел. Это была просторная комната, гостиная, вероятно. У окна, забитого грубыми досками, стояло огромное черное пианино. И стул. А все стены – сверху до низа, были завешаны большими цветными картинами. Чего там только не было – и дремучие леса, и озера, и старые дубы, и степи с цветущими травами, и люди, очень много людей, танцующие, смеющиеся… на полах стояли незаконченные картины, банки с краской, вазы с кистями, прикрытые какими-то тряпками полотна, в углах – мольберты, картотеки, кучи книжек, маленькие черно-белые фотографии, виниловые пластинки, а на подоконнике неожиданно оказался старенький патефон.
- Это… вы рисовали? – в горле даже пересохло.
- Нет, - тихо ответил Долохов, - не я. Рабастан Лестрейндж. По моим воспоминаниям. А я просто создавал нужную атмосферу.
Гермиона не сразу поняла, что Долохов обнимает её со спины – его дыхание едва шевелило растрепанные волосы, а холодные цепкие пальцы почти ласково поглаживали хрупкое белое запястье.
- Какая красота, - восхищенно выдохнула Гермиона, делая шаг вперед. Долохов выпустил её из объятий, и ей на секунду показалось, словно он выпустил её из капкана. Но только на секунду. Она положила узкую ладонь на крышку пианино, а потом и вовсе откинула её – пробежалась по белым клавишам, а затем поближе подошла к каждой картине. Как же это было красиво.
- Они что, танцуют кадриль?
Гермиона подалась вперед, заправляя за ухо золотистую прядь и с любопытством разглядывая красивую черноволосую женщину и строгого мужчину в черных перчатках, очень похожего на…
- Это я, - насмешливо бросил Долохов, неслышно вырастая за её спиной.
- А она? Женщина, с которой вы танцуете? Как её зовут? – Гермиона провела пальцами по спине женщины, чьего лица не было видно за густой вуалью. Она была маленькая, хрупкая, словно кукла.
Долохов грустно улыбнулся. Он стоял совсем рядом, и если бы Гермиона захотела, она могла бы преодолеть эти оставшиеся два сантиметра, чтобы обнять его или прикоснуться. Но она не хотела.
- Вальбурга Блэк.
- Вы танцевали с мадам Вэл? – Гермиона обернулась через плечо. Долохов равнодушно кивнул, а потом вдруг хлестнул палочкой, как кнутом.
Гермиона осязаемо вздрогнула – старенький патефон сонно и недовольно зафырчал, поскрипывая. С пола мягко взлетела пластинка, ловко распаковалась из хрустящей обертки, а потом нагло пролезла в патефон. Долохов наклонил голову к плечу, а потом улыбнулся. Почти безобидно, даже ласково, но было у него в глазах какое-то странное, непонятное выражение, словно он принял какое-то очень важное решение.
Но он не сказал об этом ни одного слова. Вместо этого он произнес другое:
- Потанцуй со мной.
- О, нет, - Гермиона рассмеялась и отрицательно помотала головой, отступая к пианино, но Антонин с самым серьезным лицом схватил её за запястья и ловко вытянул на середину комнаты.
- О, да! – не согласился он, одной рукой обнимая её за талию, а другой поправляя выбившейся золотистый локон. Холодные длинные пальцы почти нежно скользнули по сливочно-белой щеке.
- Антонин!
Долохов расхохотался, когда из журчащего патефона полилась мягкая неторопливая мелодия.
Это была четвертая кадриль.
Она хлестнула наотмашь, будто оскорбленной пощечиной, рванулась из удерживающих её оков со звериной прытью, но покорно замерла, словно дикарку обрядили в платье и заставили выучить медленный вальс. Она натянула на лицо вуаль и туфли с высокими каблуками, она послушно крутилась в медленном неторопливом звучании, подчиняясь изгибам зовущей её музыки, но глаза, глаза нельзя было заставить быть покорными. В глазах четвертой кадрили яростно плясали полчища чертей.
Гермиона со смехом переступила ногами, тоже подчиняясь лукавой мелодии, а потом нагло поставила мерзнущие ноги в белых носках на ботинки Долохова.
Они танцевали что-то совершенно странное, и это совсем не походило на кадриль – мягко, уступчиво покачивались в такт льющейся музыки, прятались за десятками навязанных вуалей. Точнее, Гермиона пряталась – за взмахом ресниц, за плавными поворотами, за слабой полуулыбкой.
Долохов не прятался. С каждым мгновением он становился все цепче и цепче, словно впивался в неё зубами и когтями, и даже неземная нежная мелодия не могла упрятать за собой расчетливый внимательный взгляд зверино-зеленых глаз. Но потом он моргнул, кадриль взбрыкнула в недовольстве, и Гермиона почувствовала, как он спрятал когти, словно кот – руки, лежащие на ее талии, расслабились; пальцы мягко разжались; губы дрогнули в плутоватой улыбке, а глаза словно потеплели.
Кадриль завертелась снова, заиграла, заискрилась тысячью звезд на ночном парусе неба, взлетела беспокойной белой голубкой из женских рук, щелкнула каблуками, откинула вуаль, дрогнула в сумасшедшей звериной пляске, сбрасывая с себя десятки навешанных оков, и Гермиона подчинилась ей тоже…
Есть много коротких путей к сердцу девушки, и танец – один из них. И Долохов это знал.