Он смотрел на неё, больше не улыбаясь, а в глазах у него лихими искрами танцевали черти. У него были теплые губы. Чуть шершавые, ожидаемо жесткие, но все же теплые. От него терпко пахло крепким табаком и облепиховым чаем. Гермиона целовала его в ответ, сомкнув пальцы на его затылке и чуть прикрыв глаза.
И его поцелуй клеймил не хуже черной метки. Выхода не было.
Четвертая кадриль – самая последняя, яркая, надменная, пляшущая столько, сколько хочет, вздымающая руки вверх и крутящаяся в сложных быстрых движениях, словно никак не могла решить кем ей быть – яростной дикаркой, пляшущей обнаженной под лунным знаменем, или же кроткой леди, танцующей отточенные спокойные движения на стылых семейных балах.
Гермиона тоже не знала. Четвертая кадриль вальяжно обходила Войну по кругу, щерилась белыми зубами и откидывала вуаль, а Гермиона целовала Долохова и думала о том, что ему очень холодно.
========== немецкий гросфатер ==========
эй, ну! вы, дяди, матери,
смотрите же, в гросфатере
чур не зевать!
не унывать!
***
Четвертая кадриль – яростная дикарка, спрятала ухмыляющееся лицо за десятками вуалей, а потом и вовсе исчезла, сверкнув хищной белозубой улыбкой. Вместо неё в круг танцующих плавно, тяжеловесно вошел гросфатер – грубоватый, хамоватый, чуть наглый, безусловно резкий, с гортанным созвучием немецких слов, стуком каблуков и отрывистых команд; важный, чуточку надменный, он неторопливо и грузно двигался в предложенном ритме, поглядывая большими черными глазами-жуками на Войну – она только и делала, что смотрела тоскливо-испуганно, в строгом недовольстве поджимая синие губы и поправляя сползающее с голых плеч платье.
Пластинка поменялась сама – краем глаза Гермиона успела уловить её подмену; стоило кадрили окончиться, как гросфатер тут же заменил её, неторопливо, спокойно, позволяя ей не прерывать плавных однообразных движений их странного полубезумного танца.
Гермиона прижималась щекой к груди Долохова, чуть прикрыв глаза и иногда шевеля пальцами, пробегая кончиками ногтей по его шее. Они молчали, а пластинка все крутилась, не собираясь кончаться – Гермиона слушала её, когда Долохов мягко кружил её в танце, когда касался рукой её талии, когда вдыхал воздух – похолодевший, тухлый, чуть горьковатый.
Гермионе же было так холодно, что она беспомощно жалась к нему в поисках тепла – в один момент она отвела руку с шеи Долохова, а потом нагло расстегнула пару круглых перламутровых пуговиц на его рубашке; после нахально запуская холодную ладонь под отведенную ткань и прижимая к груди, словно в глупой попытке нащупать его сердце, чье биение она слушала мгновением ранее.
Долохов был такой холодный. Словно мертвец. Бесконечно усталый и безнадежно холодный, запертый в этой вечной лютой зиме. Гермиона сама не понимала, почему она так сильно желала его отогреть.
Кожа под её пальцами была ледяной.
- Долохов, - она чуть приподнялась на носочки, - скажите, Долохов, вам очень холодно?
Он наклонился чуть ближе, лихорадочно-дрожащий в агонии гросфатера; безнадежно уставший от самого себя и всего мира в целом; наклонился так близко, что Гермиона могла сосчитать крапинки на радужке его глаз – ровно семь.
- А ты как думаешь?
Гермиона подалась вперед, улавливая его дыхание, а потом исступленно прижалась губами к его губам – снова, позволяя себя целовать в каком-то обжигающем конвульсионном удовольствии.
Она и сама не знала, почему вдруг закрыла глаза – от него пахло терпким табаком и горьковатым баварским шоколадом, но целовался он отменно, а она отсчитывала какие-то несуществующие цифры: eins, zwei, drei, теряясь в происходящем.
Теряясь в нем.
Гермиона вязла в нем, словно пчела в меду – проваливалась все ниже и ниже, цепляясь с иступленной слабой надеждой; так отчаянно увязая в липкой приторной сладости, от которой её тянуло блевать. И он, вместо того, чтобы помочь, наоборот, жестко давил на её плечи, не позволяя выбраться из расставленного капкана, словно сталкивал её в бездну с каждым новым прикосновением – Гермиона была готова поклясться, что от каждого его касания её жгло колючим яростным холодом.
Он и сам был зимой.
Она очнулась только тогда, когда жесткие губы почти ласково скользнули по изгибу белой шеи, зубы лениво сомкнулись на разгоряченной медовой коже, а властная ладонь нетерпеливо опустилась на покорно подставленное бедро. Она плавилась воском в его руках, таяла от малейшего движения и медленно тонула в его холоде.
Гросфатер неторопливо покачивал их на спокойных умиротворенных волнах. Гермиона вплела дрожащие пальцы в густые черные волосы, путаясь и притягивая Долохова еще ближе к себе, не оставляя между ними и тех ничтожных сантиметров, что были в начале танца. Согревая мужскую щеку хриплым отрывистым дыханием. Словно пыталась растопить лед.
- Ты нужна мне. Ты очень-очень нужна мне, Гермиона. Я знаю, у тебя сейчас сеанс, но правда, ты… нужна мне. Приходи. Пожалуйста, Гермиона. Приходи.
Перед их лицами зависло маленькое белое облачко с забавными длинными ушами. Патронус Лаванды. Густоватая вязкая пелена возбуждения стерлась, а Гермиона рванулась из объятий Долохова так быстро, словно на неё вылили ушат воды. Он не отпустил, потеплевшие и казавшиеся секунду назад ласковыми руки, вдруг превратились в железные наручники, сковывающие по рукам и ногам. Гермиона вскинула голову так резко, что чуть не стукнула его макушкой по подбородку.
- Отпусти!
И сама удивилась такому яростному количеству страха и бешенства, проскользнувшего в её тоне злым недовольством. Долохов скатился с нее, а потом и вовсе сел – и только тогда Гермиона поняла, что они каким-то образом успели добраться до дивана.
- Побежишь спасать свою подружку?
- Да!
Гермиона резво вскочила на ноги, кое-как пригладила волосы и накинула на плечи пальто. Маленькая и встрепанная, она походила на воробья после драки.
Долохов раздраженно скривил губы, но все же промолчал. Только смотрел с такой ощутимой яростью, словно и сам не мог решить, чего хочет больше – переспать с ней или все же придушить прямо сейчас.
Гермиона неловко расправила рукава и попыталась пригладить смятую юбку дрожащими пальцами. Глаза – горячий шоколад – смотрели не менее раздраженно, чем сам Долохов.
- Встретимся на следующей неделе, Антонин. Приятного д..
Она не успела договорить – подавилась собственными словами. Долохов вдруг рвано подался вперед, крепко оплетая пальцами ее запястье, и рванул её на себя – Гермиона изумленно дернулась, когда он жадно и больно прижался к её губам. Он целовал её отчаянно, зло, недовольно, крепко сжимая в руках, так, что на запястьях уже цвели синеватые стебли синяков.
А через мгновение оторвался от нее, угрюмый, но чуть более умиротворенный.
- Иди.
Гермиона кивнула, а потом трансгрессировала. И уже не слышала, как Долохов с громкой бранью ударил кулаком в стену, сбивая костяшки в кровь.
***
- В чем дело, Лаванда?
Гермиона вошла к Лаванде ухе другой – спокойной, собранной, волосы она убрала в высокий хвост, пальто успела скинуть внизу.
Дома было очень тихо – Вальбурга только кивнула, а потом снова уткнулась носом в бокал с огневиски; Кричер помог раздеться и очистил её обувь; Невилл жарил яичницу на кухне; Риты и вовсе не было дома, а Лаванда…
Лаванда жила на втором этаже, с той стороны, с которой восходит солнце. Обычно она просыпалась раньше всех, распахивала полупрозрачную розовую тюль и шла готовить завтрак. Она любила свою комнату. Даже сделала её как можно более девчачьей, словно хотела восстановить свою спальню в Хогвартсе – французские белые двери, длинные окна, комод с десятками баночек и коробочек, распахнутые дверцы гардероба, пушистый белый ковер, бежевый полог над кроватью, мягкий светлый медведь с забавными лопоухими ушами, куча маленьких подушечек, каких-то плюшевых игрушек… как будто отчаянно желала вернуться в детство.
Лаванда сидела на подоконнике, свесив ноги вниз и устало курила в окно. По комнате плыл запах вишни и табака.