Она даже не повернулась.
- Привет, Гермиона, - радостно поздоровалась она, но голос у нее был какой-то надтреснутый, поломанный, будто она отчаянно пыталась не заплакать.
Гермиона прищурилась.
Спина Лаванды была безукоризненно прямая, волосы тщательно расчесаны. По бокам змеились две ярко-розовые ленты.
Гермиона почувствовала, как тугая шелковая нить пережала ей горло, больно цепляясь за трахею внутри и словно раздирая кожу на рваные лоскуты.
- Представляешь, мне вернули мое старое платье, - продолжила щебетать Лаванда, все еще не поворачиваясь. Только расправила плечи еще сильнее.
- Платье? – Гермиона задумчиво прикусила щеку изнутри, расправляя несуществующие складки на юбке.
- Посмотри на кровати. – откликнулась Лаванда все так же преувеличенно-жизнерадостно.
А на кровати, заправленной клетчатым пледом, действительно лежало платье. Нежно-голубое, мягкое, нижняя часть переливалась серебристыми звездочками, а рядом лежало несколько таких же ленточек.
Вот только это не было платьем Лаванды.
Это было платье Гермионы.
Гермиона провела ладонью по тонкой ткани, словно пробуя на ощупь. Она не заметила, как Лаванда спрыгнула с подоконника и оказалась совсем близко.
- Ты ведь знаешь, что я была влюблена в Рона, да? – она как-то странно улыбнулась, - даже после войны. Даже после того, как он оставил тебя одну – умирать от тоски и страха. Я думала, что он поступил очень плохо с тобой, что ты никогда не заслуживала подобного, но… я ведь всегда была влюблена в Рона… всегда.
Лаванда обхватила себя руками. Она опустила голову, и грива длинных светлых кудрей упала ей на грудь.
- Я ведь дала ему денег… тогда. Больше, чем тысяча галлеонов. Намного больше. Меня Мальсибер позвал на свидание, а я отказала. Знаешь почему? Ждала, когда же Рон позовет меня на свидание… а он…
- Не позвал.
Лаванда зажмурилась, как от боли.
- Не позвал, - медленно повторила она, - нет. Он собирается жениться на Парвати. Представляешь? Мой Рон – на моей Парвати. Я ведь думала… А получилось так, что и Рон не мой, и Парвати тоже не моя… ты знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что кому я такая нужна – изуродованная целительница, которая носится с грязнокровкой и бывшими пожирателями? Кому? – Лаванда вдруг как-то странно наклонила голову, словно в задумчивости, - а я знаю. Знаешь, Гермиона, оказывается, тебя я любила намного больше, чем Рона и Парвати вместе взятых. Кому я нужна, Гермиона? Кому, кроме тебя, Риты и Невиллы? Кому, кроме мадам Блэк и Кричера? Кому, кроме этих бывших пожирателей? Кому? Оказывается, что мне достаточно быть всего лишь нужной вам. И все. Вот я и послала его нахрен. Знаешь, что он сделал? Он прислал мне это платье с запиской: «забирай свое мерзкое шмотьё». Представляешь? ОН, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО ЭТО ТВОЕ ПЛАТЬЕ!
Лаванда говорила с каким-то отчаянным бешенством. Гермиона её слушала, а сама думала, что не против оторвать Рону голову и засунуть ему же в задницу.
***
От Лаванды пахло вишней и табаком.
Внизу надменно хрипел гросфатер в старом патефоне, а Лаванда надрывно ревела в подставленное Гермионой плечо. Они сидела на подоконнике, тесно прижавшись друг к другу и зажигая сигарету за сигаретой, чтобы потом затушить и скинуть в пепельницу. Строили сигаретный замок.
- Не плачь, - тихо шептала Гермиона, поглаживая её по волосам. Потом они танцевали гросфатер до посинения, потом резали на куски голубые и розовые ленты, потом рисовали перьями на своих руках…
На шее Риты красовался засос.
- Это Снейп, - небрежно бросила Рита, - кстати, в постели он довольно…
- О нет, Рита, не смей! – Лаванда наморщила нос, а Гермиона в испуге зажала уши.
- Черт побери, Рита, нас не особо интересует, насколько хорош Снейп в постели!
- Очень хорош. Очень-очень хорош.
- Это отвратительно!
- О Мерлин, просто заткнись!
Рита звонко захохотала. Она пришла на втором часу истерики Лаванды, обозвала их унылыми дурами и предложила как следует оторваться.
Они втроем сидели на полу, прямо на белоснежном пушистом ковре. Рядом лежали две пустые бутылки, Рита разливала по хрустальным бокалам белое сухое вино, а Лаванда держала на коленях тарелку с ломтиками красной рыбы.
Волосы Лаванды были заплетены в какую-то сложную непонятную прическу, Рита сидела в съехавшем на ухо желтом венке из одуванчиков, а Гермиона завязывала бантики из ленточек. Внизу угрюмо звучал раздраженный гросфатер, тяжело вздыхая при каждом повороте и недовольно хрипя при каждом полном обороте.
Гермиона раскладывала на полу карты, а Рита и Лаванда танцевали с двумя ярко-розовыми подушками что-то очень странное.
- Эй, Гермиона, расскажи про Долохова!
Лаванда, вдоволь наплясавшись, подползла поближе. Она легла к Гермионе на колени, лукаво прищурив глаза. Светлые локоны рассыпались по ковру золотистыми змеями.
- Вот еще, - фыркнула она, - ни за что.
- Ну так нечестно!
- Я же рассказала про Снейпа! – вмешалась Рита.
- Это потому что ты сплетница и не умеешь держать язык за зубами, – насмешливо отбила Гермиона, - я уверена, что я ещё и статью про его потенцию почитаю!
- А я же пообещала согласиться на свидание с Мальсибером! – вставила Лаванда.
- Да-да, я думаю, что он уже получил твой патронус! – еще более ядовито ответила Гермиона.
- Ну расскажи-и-и-и!
- Да что вам рассказать?
- Он тебя отымел или еще нет?
- Фу, Рита!
А что она могла рассказать?
Что?
Да, она признавала, что была немножко в него влюблена. Все женщины были хоть немножко влюблены в него, но она — особенно. В Долохова нельзя было не влюбиться. Его очарование действовало на всех женщин от одиннадцати до ста одиннадцати. Даже на фригидных бабушек в климаксе он действовал так, что они мгновенно переставали рассказывать свои сказки про тысячу и одну болезнь и только и делали, что пытались накормить этого «милого юношу» яблочным пирогом. Гермиона даже улыбнулась своим мыслям.
Он несомненно являлся мерзавцем, но мерзавцем до того очаровательным, что Гермиона предпочитала уже закрывать глаза на его хамское поведение.
Да, Долохов был красив, очарователен и богат, но при этом он являлся убийцей и бывшим пожирателем смерти.
Он был опасен.
Настолько же харизматичен, насколько и опасен.
И это было невероятно страшное сочетание. Хотя, собственно, чему удивляться? Несмотря на свое прогрессирующее безумие, Волдеморт всегда был окружен неординарными и талантливыми людьми.
Да, Долохов был одним из самых неоднозначных мужчин, которых она только встречала. Но Гермиона не хотела его. Не хотела его целовать, не хотела обнимать, не хотела спать с ним!
Но ему было очень холодно. Гораздо холоднее, чем ей самой. Он жил вечной осенью, постоянными листопадами и косыми солнечными лучами; он замерзал ночами и просыпался в пять утра; он прятался в тени липовых аллей и золотые ветки обнимали его за плечи, приветствуя, как старого друга. Ему было так холодно, безнадёжно, отчаянно — он мерз в вечном ожидании тепла, но нигде не мог его отыскать. А она могла согреть его. В конце концов, она была обязана поделиться с ним теплом, ведь Гермиона никогда не была эгоисткой.
Даже сейчас маленькая девочка Гермиона, тихо плачущая в колодце, шкрябалась ноготками в её грудную клетку, моляще поджала губки и просила, отчаянно просила оставаться гриффиндоркой – оставаться справедливой, оставаться жалостливой. Помочь. Отогреть. Ведь даже последние мерзавцы заслуживают право на жизнь, не так ли, Гермиона?
… - жалостливенькая и благонравненькая гриффиндорочка (гриффиндурочка), думающая о счастье других.
… забывающая о себе.
… - вы были правы, Долохов. ваша душенька действительно дура.
Самым забавным было то, что Гермиона дважды солгала самой себе. Первый — когда уверяла себя в том, что простила Долохова. Второй — когда уверяла всех, что он был милосерден всего один раз, в битве за Хогвартс.