На самом деле милосерден он был все же два — он хотел её уже тогда, в Отделе Тайн, а она, наивная пятнадцатилетняя девочка, была твёрдо уверена в том, что он ее ненавидит. Все было очень просто — об этом знали все, кроме неё самой. Вальбурга, пьющая огневиски с горла и виновато улыбающаяся Джемма. Даже Рейнард Мальсибер знал, что если Гермиона подпишет контракт, то через некоторое время она окажется в постели Долохова.
Долохов, как всегда, все решил за неё. Очень-очень давно. И тогда она приняла его решение, и в этот раз тоже.
Но теперь она умеет играть по его правилам.
- Так что, Гермиона?
Целитель Грейнджер вдруг вскинула голову. В глазах, похожих на два шоколадных моря, мелькнуло что-то странное. Она улыбнулась – безмятежно, спокойно, уверенно.
- Не волнуйся, Рита. Как только я пересплю с Долоховым, я сразу же сообщу тебе об этом.
В патефоне недовольно ворчал немецкий гросфатер – грубые резкие обороты в приветливом английском, отрывистый счет: eins, zwei, drei.
Раз Долохов – безнадежная постоянная зима, то она будет его вечной весной. И плевать, что сейчас за окном сверкает золото дождливой меланхоличной осени.
Мы – то, что мы сами выбираем.
И Гермиона выбрала. Немецкий гросфатер спрятал усмешку, отстукивая ритм каблуками - eins, zwei, drei. Гермиона считала вместе с ним.
========== польский краковяк ==========
мы танцуем краковяк!
это как?!
а вот так.
свистнул рак –
точно в такт.
крак! – ковяк!
крак-крак, ковяк!
крак-крак-крак, ковяк, ковяк!
слишком самый быстрый танец.
не догнать никак.
Каждая проходящая минута – это еще один шанс все изменить. Это Гермиона усвоила еще со времен третьего курса, когда носилась по всему Хогвартсу с маховиком времени. Все можно изменить, все можно исправить, все можно переиначить и переделать, можно закрасить и заделать, можно занавесить или запрятать, но забыть… забыть нельзя.
Они пили чай с бергамотом. В патефоне ярко и быстро плясал польский краковяк – танец невероятной грациозности и ловкости, четких отточенных движений; звонкого смеха и цокота каблуков, щелкающих раз за разом. Польский краковяк бешено рвался из-под старенькой иголки, словно предлагая вскочить прямо сейчас, протянуть друг к другу руки и влиться в яростный обжигающий ритм новой пляски, но…
Они пили чай с бергамотом. Гермиона, конечно же, предпочла бы выпить вина, а Долохов – водки, но в аду отныне запрещены горячительные напитки. Точнее говоря, всем запрещены, а им просто-напросто противопоказаны.
Они пили чай, а мир вокруг танцевал польский краковяк. Символично, да?
Гермиона спокойно помешивала сахар в маленькой чашечке; Долохов расслабленно курил уже третью за вечер сигарету. Почти что идиллия.
- Напомни мне, душенька моя грязнокровненькая, на чем мы закончили наш прошлый разговор?
«На том, что вы явно подрабатываете дементором, Долохов», - ядовито подумала Гермиона.
- На музыкальных вкусах Пожирателей Смерти в первую магическую войну, - ответила она вслух.
В последнее время то, о чем она думала в ответ и то, что произносила вслух, являлись полярно разными вещами. Кажется, это называется лицемерие.
Словно сговорившись, они так и не стали поднимать тему четвертой кадрили и гросфатера – то ли стеснялись, то ли разговор не сворачивал в нужную сторону… или просто не знали, как можно начать говорить об этом.
Или не было слов.
Долохов закусил сигарету зубами и задумчиво прищурился.
- Сегодня мы будем разговаривать о Хогвартсе.
Гермиона ничем не выдала, что выбранная тема её чем-то удивила, даже бесстрастное выражение лица не изменилось. Только глаза на секунду стали холодными и колючими, но Долохов, несомненно, успел заметить. Он всегда и все замечал, просто забывал говорить об этом. Откладывал на потом. Все знают, что особенно опасен тот, кто слушает, думает, но молчит. Долохов был из таких, а потому знал о том, что она знала, что он знает.
- Знаешь, душечка, - продолжал говорить он, постукивая пальцами по подлокотнику, - Северус когда-то говорил мне, что на Гриффиндоре есть только один человек, который его не бесит. Магглорожденная девочка. Признаться, тогда я не воспринял его слова должным образом. Но знаешь, душечка, увидев вашу гоп-компанию тогда, в Отделе Тайн, я сразу понял, кого он имел в виду.
«Ну конечно», - сварливо подумалось Гермионе, - «между прочим, я была там единственной грязнокровкой!».
- Профессор Снейп говорил о нас?
Долохов вызывающе прищурился.
- Иногда.
- Иногда?
- После третьей бутылки водки.
Гермиона с пренебрежительным фырканьем закатила глаза.
- Так бы и сказали, что пытали его!
- Чем? Водкой? Помилуй, душенька, это самая лучшая из всех существующих пыток!
- Только для вас, Антонин. Вы, подозреваю, единственный запойный алкоголик из этой вашей вечно что-то жрущей компании.
- Ну-ну! Почему сразу алкоголик? Выпил человек сто грамм чистенького спирта, дыхнул горяченьким дыханием – так что, сразу алкаш?
- Отрицать свою зависимость – не выход, Антонин.
- Я не алкаш, душенька. У меня просто нетрадиционная алкогольная ориентация.
- И что я в вас только нашла?..
- Я безусловно неотразим!
- Вы – мерзавец. Без всяких условий.
Их азартную перебранку прервал громкий грохот. Гермиона мгновенно замолчала, а потом удивленно посмотрела на Еремея, хладнокровно собирающего осколки расколотого чайника.
- Вы ругайтесь, ругайтесь, не обращайте на меня внимания, - невозмутимо велел домовой, - я засмотрелся. Уж больно вы мне покойных Фёдора и Елизавету напомнили.
Какой-то тревожный червячок недовольно завозился в животе у Гермионы. Словно она упускала нечто очень-очень важное. Но додумать она не успела – польский краковяк оглушительно взорвался в ушах очередным грохотом.
Это раскололась на части сахарница. Просто лопнула.
- Говори про школу, грязнокровка.
Долохов выпрямился в кресле, лицо его заострилось, как у хищной птицы, взгляд потемнел и сделался неприятно-режущим. Он злился, и она не понимала из-за чего. А Гермиона очень не любила что-то не понимать.
- А ты, Еремей… пошел вон.
Долохов протянул ей новую чашку, до краев полную тягучим сладковатым чаем. Тревожно звенел краковяк. Гермиона несколько секунд смотрела на кусочек лимона, плавающий в чае, а потом сделала маленький глоток. Ей на секунду показалось, что он положил слишком много сахара. Гермиона вдруг поймала его взгляд – внимательный, топко-засасывающий, вызывающий. Долохов улыбнулся.
Остальное в этот день запомнилось Гермионе урывками.
Почему так жарко?
- … так вот, а люк этот охранял цербер – клянусь, у меня тогда чуть сердце не стало от страха. Мне было всего одиннадцать! И цербер, представляете, Антонин? Цербер в школе, где полно детей!
- Что было в люке?
- Философский камень.
- О, серьезно? Я до последнего был уверен, что Дамблдор прятал там свою пенсию.
- Антонин!
- Продолжай, душенька, продолжай.
Чашка пустела после каждой реплики. Последним Гермиона спокойно сгрызла лимон. Ей было очень жарко, краковяк разъяренно вгрызался в голову десятками гвоздей, а маленькая девочка Гермиона – та самая, в колодце, отчаянно и безутешно рыдала, пытаясь выбраться из опутывающих липких сетей. Она была похожа на застрявшую в варенье муху. Она билась, плакала, а сама Гермиона с ужасом понимала, что слова льются из нее нескончаемым потоком. Она словно со стороны видела, как в усмешке изгибается лиловый край губ, как стекленеют шоколадные глаза, как подрагивают тонкие пальцы.
ЭТО ГОВОРИЛА НЕ ОНА!
И от этого ей было очень страшно.
Сердце судорожно билось о грудную клетку.
- … Гарри и Рон на стенах писали матерные стихотворения про Амбридж, представляешь?
- А ты?
- А что я? Я отличница и воспитанная девочка. Так что просто стояла на стреме.
- И ничего не писала? Смилуйся, душенька, мне же до жути интересно!