- Нет, не писала.
- Совсем-совсем?
- Совсем-совсем.
- Маленькая благовоспитанная зануда.
- Нет, Антонин, я не писала матерные стишки на стенах. Я их диктовала.
Гермиона дергалась в каком-то отчаянном полубезумии, то ли пытаясь вырваться, то ли захлопнуть рот, то ли и вовсе сбежать. Ноги были ватными, а голова вспыхивала от короткой стреляющей боли.
Ей казалось, что она сходит с ума.
- Гарри всегда любил погеройствовать в ущерб себе… а Рон всегда был бесчувственным куском дерьма…
Гермиона слушала саму себя, и с каждым словом, вылетающим из ее рта, приходила в еще больший ужас. Она ведь никогда не думала об этом, нет, нет, это не она, она никогда бы не сказала так о Гарри. Гарри – её друг, да?..
- Лаванда Браун?
Тварь, все это время сидевшая внутри, подняла вверх уродливую морщинистую голову и оскалила острые белые зубы в улыбке. По голой коже стекала слюна вперемешку с пеной. Гермиону передернуло от отвращения, а потом прошибло нервной дрожью.
Она знала, что это была за тварь.
Это была Война.
Война пряталась за тысячами лиц, а теперь пришла к ней под видом самой Гермионы – почерневшая, с копотью на бледном лице, оскаленными зубами, голыми ногами и окровавленными руками; она смотрела насмешливым злобным взглядом из-под длинных черных ресниц, изгибала лиловые губы и откидывала с лица испачканные в земле, копоти и крови волосы.
Война заставляла её говорить все эти безумные злые слова. Да, они были правдой, но… настоящая Гермиона никогда бы так не сказала!
- Так что насчет Лаванды, грязнокровочка?
… розовые ленты в волосах, глупые голубые глаза, модные журнальчики, туфельки на каблучке, браслетики на запястьях, сладко пахнущие ладони в розовых чернилах. «Глупая самовлюблённая дурочка!».
Война бешено рванулась вперед, взметнулась в такт пляшущему краковяку. И Гермиона вспомнила другое.
… бледное до синевы лицо, подставленное плечо, созвездия родинок на худой спине, стакан с яблочным соком на столе; ужин, заботливо прикрытый белой салфеткой.
И вскинула руку. Мелькнули острые бронзовые ногти. Гермиона, насильно брошенная в саму себя, запертая со своим демоном, умирающая от снедающей жары и тоски, слабая, испуганная, забитая досками в глубоком колодце…
У Долохова были зеленые глаза. Долохов злился, но его глаза улыбалась. Гермиона вцепилась в это, как утопающий в соломинку. Краковяк отчаянно задребезжал, Война рванулась к ней – избитой, измученной, побежденной, лежащей на земле, почти обессиленной. Краковяк снова зазвенел. И стоило очередной ноте резко взвиться в воздух, а Войне запустить черные пальца-щупальца в распахнутое и доверчиво бьющееся сердце, как Гермиона яростно вскочила ей навстречу.
- Лаванда моя подруга! Я ЛЮБЛЮ ЕЁ! Слышишь? Я люблю её и мне плевать на все остальное!
Война отчаянно завизжала, острые когти блеснули в темноте, а Гермиона на секунду увидела глаза другой себя. У Войны были бирюзовые глаза. Как два маленьких моря.
- Тебе не уйти от самой себя, Гермио-о-о-о-она!
Война зашлась диким хохотом. Гермиона с ужасом узнавала в её смехе интонации Беллатрикс.
… на почерневшую землю брызнула кровь.
Гермиона очнулась на диване. Голова слегка кружилась, пальцы дрожали. Долохов сидел совсем рядом. Жесткие пальцы лениво перебирали растрепанные кудри.
Гермиона подняла на него взгляд.
- Ты все видел? – собственный голос звучал хрипло, горло болело. Гермиона поморщилась и растерла кожу.
- Да, - чуть поколебавшись, ответил Долохов. Ни одной капли стыда в голосе не наблюдалось.
- Скотина.
- Даже отрицать не буду.
Гермиона с тихим всхлипом прикрыла глаза.
- Ты только не реви, грязнокровочка. Ладно? Ну не реви. Хочешь, я тебе тоже что-нибудь покажу?
- Расскажите о своих друзьях. Или про свою учебу в Хогвартсе. Или про Тёмного Лорда.
Долохов вдруг улыбнулся – до того ласково, что в нормальном состоянии Гермиона бы сматывалась от него в темпе вальса, опасаясь за свою жизнь. Но она чувствовала себя так легко и свободно. Словно сняла с себя что-то очень тяжелое.
- Я лучше покажу.
Долохов взмахнул палочкой, но Гермиона, все еще полная бешенства, цепко схватила его за запястье.
- Ну уж нет, - процедила она, - ни какого омута памяти. Я хочу так!
И Долохов почему-то уступил. Блеснула голубая вспышка.
- Легилименс.
… — Эй, Риддл, а мы опять будем выпускать твою змею в женском туалете?
— Заткнись, Долохов. И в следующий раз ты со мной не пойдёшь.
— Почему?
— Почему, почему… НЕМЕДЛЕННО НАТЯНИ ШТАНЫ ОБРАТНО, ИЗВРАЩЕНЕЦ!
Там было двое мальчишек — высоких, черноволосых, в брюках и белых рубашках, растрёпанных и босых. Они стояли друг напротив друга, уперев руки в бока и что-то горячо выясняя.
Потом один из них обернулся. Гермиона отшатнулась назад. На неё, через призму прожитых лет, громко и звонко хохоча, весело и открыто смотрел лорд Волдеморт.
— ДОЛОХОВ! РИДДЛ! НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИТЕСЬ В ШКОЛУ! — завопили откуда-то со стороны.
Мальчишки переглянулись, пожали плечами, а потом похватали мантии с травы и рванули вперёд, только и засверкали босые пятки.
Картинка смазалась, заменившись на другую.
… девушка с глазами-морями отложила книгу в сторону. Длинные волосы отливали золотом.
— Привет, Антонин. Здравствуй, Том.
… девушка с глазами-морями стирала белым платком копоть с грязных мальчишеских щек.
— Измазались как черти!
Над головой неторопливо проплывали белые пушистые облака, так похожие на овечек. Гермиона зажмурилась.
… женщина с льняными волосами вскинула голову. Её глаза — усталые, измученные, тускло блестели в полумраке. Она даже не боялась, но на лице её была написана такая нечеловеческая, почти звериная тоска, что Гермиону даже передернуло. А потом она шагнула вперёд, и Гермиона наконец поняла, что казалось ей очень нехорошим с самого начала. Она была беременна. Примерно месяце на седьмом, женщина придерживала тоненькими руками живот и смотрела прямо на неё усталыми пустыми глазами.
— Её звали Бель.
Бель перешагнула через чьё-то тело, продолжая придерживать живот, чуть наклонила голову в бок. По серым впалым щекам тонкими дорожками стекали слезы.
Она протянула руки вперёд.
— Антонин, умоляю…
Воспоминание свернулось, сплющилось и лопнуло, как мыльный пузырь. Только в голове Гермионы так и засели эти полубезумные отчаянные глаза и вытянутые вперёд руки.
- ХВАТИТ!
Гермиона стиснула зубы, а потом резко дернулась глубже, вгрызаясь в открытый разум, как нож в масло.
… женщин было пятеро. Обнаженные худые плечи; узкие ладони в перчатках; блестящие копны волос: чёрные, рыжие, белые; гладкие белые шеи; созвездия тяжёлых украшений. Их объединяло только одно. Глаза. Нет, цвет глаз у каждой разнился, но само выражение, какое-то трагично-усталое, почти равнодушное, скучающая пустота на красивых лицах делала их безумно похожими друг на друга. А ещё они говорили только между собой.
- ХВАТИТ, ГРЯЗНОКРОВКА!
Кожа под пальцами Гермионы была до безумия холодной. Долохов смотрел на нее бешено, как будто сдерживался от её убийства, но глаза всегда говорят правду. В его глазах было столько всепоглощающей и яростной тоски, что у Гермионы в очередной раз защемило сердце.
Она смотрела на него и понимала, что имела когда-то ввиду её мама под словами: «пожалеть и отогреть».
Ему было так холодно, так отчаянно одиноко, что он в непонятном исступлении искал тепло в ней. И Гермиона с точно таким же отчаяньем понимала, что обязана его согреть.
И тогда она его поцеловала. И у его губ был вкус чая с бергамотом и горьких сигарет.
«Я его тебе не отдам», - думала Гермиона в бешенстве, трясущимися пальцами выдергивая перламутровые пуговки из петелек, - «слышишь, ты, мразь? Я не отдам его тебе!»
— Почему, грязнокровочка?
— Потому что я не железная, Долохов.