Ответы Гермиону не обрадывали, ведь Доминик действительно жила во времена Гриндевальда. Она была в числе последних выпускников Колдовстворца 1934 года – последнего года, когда эта школа выпускала волшебников, ведь после нападения Гриндевальда на Колдовстворец, он более не был безопасен, и русские маги решили закрыть его.
След Доминик не потерялся даже в годах – те, кто воевал с Гриндевальдом, абсолютно точно знали её имя, ведь она сражалась отнюдь не на светлой стороне.
Доминик Соколинская – одна из лучших менталистов Гриндевальда, после его заключения была повешена маггловскими властями где-то в Англии, а вот похоронена и вовсе где-то в России. Хибины, кажется, но Гермиона не была уверена – тут информация разнилась. Газетчики утверждали, что Доминик сожгли, в одних бумагах она была похоронена в Англии, во вторых – в России, а в третьих и вовсе где-то в Ирландии.
Гермиона брезгливо поморщилась.
Доминик была мертва и призраком она тоже не была, ведь призраки не могут выглядеть так… так реально? Призраки не могут быть теплыми на ощупь, и касаться других они тоже не могут.
Гермиону передернуло. Доминик была мертва, но почему-то никак не желала уходить, не желала оставлять Долохова, продолжая быть его болью. Она не была мертвой, но и живой она тоже не была. Ведь все, кого поистине любят, будут живы всегда. В сердце любящего.
Гермиона вздрогнула – на секунду ей показалось, что в комнате запахло смородиной, но потом ощущение чьего-то присутствия исчезло.
… она пришла из глухих сибирских лесов, сияя короной из болотных огней. Она пришла к нам. Или за нами.
- Да пошла ты, - сквозь зубы процедила Гермиона, одним взмахом палочки закрывая все окна шторами, - что б ты повторно сдохла!
Доминик глумливо рассмеялась у нее в голове.
Долохов пришел далеко за полночь, когда Гермиона уже провалилась в ласковую полудрему. Он тяжело прилег рядом, а Гермиона инстинктивно вздрогнула. Он был холодным.
- Ты поздно, – тихо шепнула она ему, устраивая голову на его плече. Долохов промолчал.
Они сидели в кресле, у камина. Долохов скользил равнодушным взглядом по строчкам какой-то газеты. Небрежный, в теплом сером свитере под горло; чистых гладких брюках и черными часами с золотыми стрелками на левой руке. Безнадежно встрепанный, как воробей после драки; вальяжно-ленивый, задумчивый туманной серостью происходящего за окном, русский англичанин с хриплыми оборотами русского в английской речи.
Гермиона сидела у него на коленях и молча разглядывала танцующих карминных ящериц в камине. Этих однодневных цинково-забавных саламандр с крохотными доверчивыми сердечками,живущих только одним мгновением. Гермиона тихо вздохнула положила голову ему на плечо, а Долохов рассеянно приобнял её одной рукой.
Она не хотела признавать, но находила в этих ящерицах собственное угрюмое отражение незримой больной влюбленности. Сказка пошла по неправильному пути, Красная Шапочка сама нашла Серого Волка, а Василиса Прекрасная добровольно попалась в руки Кощею Бессмертному.
- Сказочники еще не принялись переворачиваться в гробах?
- Боюсь, они вращаются там уже не один год.
У них были очень странные отношения. Отношения с Долоховым напоминали Гермионе игру с русскую рулетку.
Гермиона так отчаянно искала в нем тепло: в быстрых скользящих поцелуях со вкусом облепихового чая, в мимолетных прикосновениях к голой коже, в алеющих ниточках царапин, в наливающихся спелыми сливами синяках на усталых запястьях. Она так отчаянно пыталась отыскать в нем тепло, понимая то, что греет его собой.
И он, казалось, согревался.
Гермиона иногда оставалась на ночь после очередного сеанса и уходила рано утром, или же не уходила вообще.
Гермиона тонула в Долохове, как муха в паутине. А огн оставался безнадежно-ледяным, как мальчик Кай, а из неё вышла бесполезная Герда. Гермиона никогда не любила эту сказку.
Она оставалась с ним, потому что была нужна ему и не смела отказать в помощи, а еще, отчасти, потому что, ну совсем немножко, была влюблена в него.
Совсем чуть-чуть.
Гермионе в каком-то смысле нравился Долохов – он был красив, хоть и не особо молод, обаятелен и невероятно харизматичен, так что в её симпатии не было ничего необычного. Он совсем не был похож на Рона или кого-то из знакомых ей мужчин, ведь только Долохов вызывал в Гермионе эту странную смесь восхищения и раздражения.
Гермиона не была дурой, а потому совершенно точно знала, что устраивала Долохова, как собеседник и любовница – и её это тоже устраивало, словно все её прошлые принципы и правила полетели под откос, стоило ему поменять их в соответствии со своими предпочтениями.
Словно Долохов час за часом переделывал её саму, менял, как ему хотелось.
Потому что Гермиона чувствовала, что менялась в его руках, принимала другую форму, словно он лепил из нее, как из глины.
Долохов наполнял её мир собой, и Гермиона отчаянно-горько понимала, что с каждым днем позволяла себе влюбляться все больше и больше, как будто отринув спокойствие и неспешность целителя Грейнджер.
Гермиона всегда считала, что мозги есть у всех, просто не все разобрались с инструкцией, а сейчас удивленно понимала, что променяла собственные мозги на какую-то сумасшедшую влюбленность в мужчину, который старше её в два раза.
И еще больнее ей было знать, что она не была для него чем-то большим, чем очередной женщиной в списке ещё сотни таких же. Больнее всего было точно знать о том, что Долохов видел в ней совсем не её – забавную девочку-целителя с поломанной жизнью, а отражении женщины, которая когда-то оставила его одного, а потом сделала все, чтобы он помнил её все жизнь. Женщины, которая вырвала ему сердце.
Долохов помнил Доминик.
Гермиона сжала зубы до скрипа.
Долохов даже в ней сумел отыскать Доминик, она это знала.
Иногда он смотрел на неё так, словно она была святыней; иногда целовал её так, словно она была для него смыслом жизни; иногда прикасался к ней так, словно она была его божеством.
Иногда он смотрел на нее так, что Гермионе казалось, что он почти что любит её. Но потом Долохов отводил взгляд или опускал очередную шуточку, и Гермиона устало понимала, что она снова сделала что-тро, что когда-то делала Доминик.
Что она снова сделала что-то, что напомнило ему о Доминик.
Гермиона признавала свою слабость только про себя, но когда Лаванда пыталась сказать ей что-то о том, что Долохов просто играет с ней, то она разозлилась сильнее, чем когда-то на Рона.
Она просто собрала вещи и захлопнула за собой дверь. Долохов снова промолчал.
- Вы ведь не дура, мисс Грейнджер, и прекрасно понимаете, что для Антонина вы являетесь всего лишь очередным увлечением.
Снейп отложил в сторону какой-то научный журнал, Лаванда вздрогнула, а Гермиона замерла, прекратив стягивать перчатку с руки. В сердце словно воткнули острый зазубренный шип, который легко прошел через все тело и застрял где-то глубоко в горле.
- Вот как, - почти мягко прошептала Гермиона. Она нехорошо прищурилась, а потом наклонила голову в бок, совершенно не понимая, что копирует собой поведение Долохова перед дуэлью.
Она не поняла, а Снейп понял.
Она не знала, почему вдруг пришла в ярость. Она выхаживала Снейпа, она терпела все оскорбления и придирки, она старалась помочь ему.
Почему все люди, которых она любит, стараются сделать ей больно?
Ярость ударила ей в лицо плевком замершей в раздумьях мазурки. И Гермиона решилась сделать очередной идиотский поступок.
— Знаете, Снейп, — брезгливо выплюнула Гермиона в ответ, — вы мечетесь туда-сюда, ругаетесь, дерётесь, ненавидите, что-то доказываете… но при этом вы всего лишь крыса в клетке.
***
Гермиона закусила нижнюю губу почти до крови.
Она согревала Долохову постель тягучими осенними ночами; выходила босиком из его ванны и капли воды стекали по её волосам; целовала его в щеки, встречая вечером, словно ждала весь день; готовила ему горячий кофе или плескала коньяк в стакан глубокими темными днями, молча позволяя ему делать с ней все, что он только хотел.