Глава 29
Глава 29
Слепой, бездомный котёнок ест эмаль...
Очень жаль. Накрыла снега вуаль.
Мир из стекла и бетона, мамы нет...
Есть февраль!
Слот, Эмаль©
Чем дальше время уходило от момента, когда зашло солнце, тем гуще становилась чернота северной ночи, привычно наступающей в вечер, и тем холоднее. Минус семнадцать градусов, и это не предел.
Уютный пригород остался позади, обступил город со своими стынущими, дрожащими на морозе огнями.
Том бежал бесконечно долго, потом столько же шёл в таком ритме, что сердце рвалось и спотыкалось. В боку пульсировало, горело, горели и лёгкие. В конце концов иссякли силы, и он остановился посреди припорошенного снегом широкого тротуара. Оглядывался по сторонам минуту, другую, потом снова пошёл вперёд, в неизвестность, мимо идущих по своим делам прохожих, склонив голову и пряча лицо.
Вместе с тем, как выравнивался пульс и остывала кровь после изнуряющего марафона, окутывал неощущаемый до этого холод. Заползал через нос в глотку, в лёгкие, в сердце, студил изнутри. Нос быстро заложило.
Джинсы и тоненький свитер с открытым горлом не могли защитить от крепкого мороза. Тапки не защищали от снежного покрова, снег набивался в них, и носки промокли, болезненно жгли кожу.
Идти становилось всё труднее. Том уже не чувствовал пальцев ног, а ступни кололо, словно в кровь набросали битого стекла. И на руках пальцы тоже немели, а глаза слезились от холода. Это был такой контраст – когда кровь ещё горячая, и ты чувствуешь это, но и ледяной холод ощущаешь – скользящий по телу, ищущий ходы внутрь, выжидающий.
Невысохшие дорожки слёз обращались инеем, корочками колющего льда, стягивали кожу. Том дотронулся до скулы, подковырнул одну такую корку, и обожгло, словно содрал её вместе с кожей, на её месте осталось красное пятнышко.
Кровь медленно, но верно остывала, бросала по велению мозга конечности, устремляясь туда, что согреть и сохранить важнее, чем руки-ноги. В голове, груди и животе было так горячо по сравнению с внешней температурой и тем, как стыли, немели периферийные части тела.
Том вытряхнул из тапок сбившийся в ледышки снег, надел их обратно и шмыгнул в тёмный закуток между двумя зданиями. Сел на голую оледеневшую землю, согнувшись в три погибели, собравшись в комочек, чтобы согреться и сохранить в себе тепло. Отсюда было хорошо видно улицу с её светом и людьми, а его не заметить со стороны, если не знать, что он здесь.
Идти и некуда, и уже нет сил. И невыносимо холодно.
В конце концов горящий внутри, отчаянно греющий огонёк сдался. В грудь заполз холод, полился вокруг внутренних органов, добрался до костей. Том бы и не почувствовал этой перемены, пока бы не стало поздно, если бы не дрожь – сначала внутренняя, не мешающая, незаметная снаружи, но не стихающая. Постепенно она становилась сильнее, начало колотить, и зубы клацали, клацали, и их сводило и от силы, с которой они сталкивались, и от ледяного воздуха, который приходилось вдыхать ртом.
Промёрзлый воздух обжигал горло, сушил. Том и не знал, что лёгкие могут замерзать, что вдохи могут причинять боль, настолько ледяным был воздух. Он сложился так сильно, что упёрся острыми коленями в грудь, уткнулся лицом в сложенные на них руки. Руки были ледяными, щёки ещё чуть тёплыми, а нос – что ледышка, глядишь – отвалится.
Том вцепился пальцами в джинсы, чтобы чувствовать их, чтобы согреть, но ощутил лишь боль от контакта с грубой тканью, а после не стало и её. Пальцы отнимались, скрючились и уже не разжимались без немалого волевого усилия, и оно тоже отозвалось болью, колющими разрядами разбегающейся под кожей, по суженым до предела сосудам.
Он замерзал, околевал, и даже поднять голову было так сложно – практически невыполнимо. В мозгу загорался стимул и там же гас. Тело отказывалось двигаться, экономя энергию, которой становилось всё меньше, которую выпивал безжалостный холод.
Пар рваными облачками вырывался изо рта, поднимался в чёрное небо и растворялся без следа. И они становились всё жиже, прозрачнее.
Том с трудом поднялся на ноги – просто почувствовал, что если не сделает этого сейчас, то уже не сможет. Придерживаясь за стенку, вышел из своего укрытия на свет и побрёл вперёд. Хотелось идти быстрее, чтобы кровь побежала, чтобы согреться, но и сил не было, и колени плохо гнулись. Колени болели, ныли все суставы и ломило промёрзшие кости. Болело всё тело – не то чтобы остро до безумия, но невыносимо до жути. Том и не думал, что так больно может быть без причины, просто от того, что ты есть, что ты двигаешься, дышишь. Злостный мороз всё глубже вгрызался в тело, проникал в клетки и раздирал их.