От этой боли слезились глаза, но от слёз становилось ещё хуже: они, горячие, согревали, но всего на пару мгновений. Том дрожащей рукой стёр слезу, потом вторую, на другой щеке. Оставшаяся влага стремительно превращалась в кристаллы льда; полосы инея на ледяном, онемелом лице стягивали кожу настолько, что, казалось, если улыбнётся или откроет широко рот, то она просто лопнет, разойдётся кровавыми трещинами.
И от этих мыслей, от этого понимания катились новые и новые слёзы. Ещё и снег пошёл, настоящая метель. Крупные белоснежные хлопья оседали на ресницах и волосах и не таяли, попадали за шиворот и талой водой стекали по телу, студя ещё больше.
Два с половиной часа на крутом морозе. Губы посинели. Скоро станет жарко.
Одеревенелые мышцы пропускали сигналы мозга, не держали. Ноги подогнулись, и Том врезался коленями в асфальт.
Лютый холод проник и в сознание, помутил его. Не было ни головокружения, ни дурноты, но в голове образовался стылый вакуум, расширяющийся и вытеснивший все мысли.
В поисках тепла Том подёргал двери нескольких магазинов, но все они были закрыты, и свет не горел ни в одном на целой бесконечной улице. Ведь рождественские каникулы и час вдобавок довольно поздний.
Том прислонился спиной к запертой двери и огляделся в безысходном отчаянии. Колотило так, что стук зубов заглушал шум улицы, не получалось различить, где какой звук. И дрожь эту, походящую уже на конвульсии, было не унять. Она разбивала, от неё картинка в глазах скакала.
Если он не согреется, то просто замерзнет насмерть, Том начал понимать эту жуткую неотвратимость. Сил и сейчас почти не осталось, а рано или поздно они иссякнут совсем. Скоро он уже не сможет противиться крепнущему желанию перестать двигаться и закрыть глаза, и всё, это будет конец. И только поутру случайный прохожий или полицейский патруль обнаружит его околевшее, засыпанное снегом тело.
Невыносимо холодно, больно от этого и страшно, кровь загустела, под кожей и на ней словно острые иглы.
Жизненно необходим был кров, необходима помощь и как можно быстрее – пока ещё может соображать, идти, держаться на ногах. Но дом был и слишком далеко, и телефона нет с собой, и лучше умереть, чем вернуться обратно – чем снова в больницу с приговором: «Рецидив. Напал на брата». Лучше умереть сейчас, заснуть и уже никогда не проснуться, чем жить за решётками, не зная, какой сегодня день, не имея ни надежды, ни шанса на нормальную жизнь, ни любви семьи и доверия – вообще ничего. Лютый мороз ледяной родины, на которой он так и не стал своим, сделает своё дело, нужно лишь немного потерпеть, и всем мытарствам придёт конец.
Но как же не хотелось умирать! Только не так, в муках, чувствуя боль от тысяч невидимых игл, и, как сердце бьётся всё медленнее, с трудом, пока холод окончательно не победит.
Взгляд наткнулся на телефонную будку, приветом из ушедшей эпохи возвышающуюся с края тротуара метрах в пятидесяти вправо. Вот оно, спасение – позвонить кому-нибудь и попросить помощи!
Том подходил к прохожим и на ломаной смеси трёх языков просил денег. Это даже не казалось унизительным. Вообще не было ни мыслей, ни чувств, кроме одного, отчаянно стучащего в несдающемся, но сдающем сознании желания: «Выжить».
Достаточная сумма собралась быстро. Монетки жгли ладонь, липли к ней. Расстояние до таксофона казалось непреодолимо огромным, на негнущихся и одновременно подкашивающихся ногах Том дошёл до него, потянул дверь.
Внутри будки было немногим теплее, чем снаружи. Клубы пара рвались, рвались изо рта, как течь тепла. Онемевшие руки не слушались, Том ронял монеты, поднимал и снова ронял, но в итоге забросил все в автомат, снял трубку с рычага и замер.
«А кому мне звонить?» - пришла мысль-тупик.
Кого он знает в этом мире, к кому может обратиться? Кому он хотя бы чуточку небезразличен?