Шулейман непонимающе свёл брови и потормошил его за плечо.
- Эй, ты в порядке?
Том лишь издал похожий на сдавленный всхлип звук и вцепился бледными пальцами в одеяло, натянутое до носа. Зубы стучали, глаза он не открывал.
- Я в порядке… - заикаясь, прохрипел он, слабо понимая, кто перед ним и о чём спрашивает. – Холодно… Очень…
- Ага, заметно, что в порядке, - хмыкнул Оскар. – В комнате духота и тропики, а тебя колотит. Заболел, что ли?
Том не ответил, снова провалился в омут. В одну секунду заснул, во вторую проснулся.
- Заболел, спрашиваю? – повторил парень свой вопрос и, снова не дождавшись ответа, приложил ладонь ко лбу Тома. – Да у тебя жар, причём, судя по всему, неслабый.
Провал, ничего не слышно. Оскар ушёл куда-то, но вернулся, скомандовал:
- Открывай рот.
Том отрицательно покачал головой. Он не понимал, к чему требование Шулеймана, оно ассоциировалось с тем, чего так боялся.
- Открывай, кому говорю. Нужно тебе температуру измерить, а я не градусник, точно этого не сделаю.
Том вновь помотал головой. Стиснул зубы, когда Оскар ткнул в губы градусником, захныкал невнятно. Психанув, Шулейман вздёрнул его в сидячее положение и всунул термометр подмышку, прижал руку к туловищу.
Когда он достал пропищавший градусник и перестал держать, Том безвольной куклой упал обратно, натянул на себя одеяла, свернулся калачиком.
- Плохи дела, тридцать девять и девять градусов, - сообщил Оскар. – Сейчас позвоню в скорую, с этим нужно что-то делать.
- Не надо в скорую…
- Почему это?
- Не надо, не звони… Я нормально… Нормальный…
В суженом, охваченном лихорадочным бредом, сознании больница была только одна – психиатрическая, та, в которую его хотела сдать мама, от которой бежал отчаянно, как от оплота предательства и обречённости.
- Ты идиот? – резонно поинтересовался Шулейман. – Если температура продолжит повышаться, ты к утру сгоришь. Тебе помощь нужна. А я лечить тебя не собираюсь. И аптеки по ночам не работают.
- Не надо… Прошу, не надо… - твердил Том в ответ на все его слова и доводы, вцепился в руку, удерживая от звонка.
Диалог не привёл ни к чему. Оскар не стал ни слишком долго настаивать, ни уговаривать, встал.
- Ладно, твоё право мучиться, - проговорил он. – Холодно?
- Очень…
Шулейман покивал, снял футболку и джинсы и бросил на пол.
- Раздевайся, - отдал он команду.
Том наконец-то открыл глаза, посмотрел на него неосмысленно.
- Зачем?
- Затем, что тебе нужно хотя бы согреться, раз уж лечиться отказываешься.
Решив не тратить время на пустую болтовню, Оскар взялся самостоятельно избавить его от одежды. Том сопротивлялся, но настолько слабо, что это и не мешало толком, и вскоре остался раздетым до трусов. Даже глаза открывал максимум на две секунды: полудремал-полубредил.
Шулейман лёг рядом, накрыл их обоих поровнее и притянул Тома к себе. И Том прижался к нему, источающему ровное живое тепло, всем телом, обвил руками. Сам был обжигающе горячий, мокрый, пах потом, только ступни и кисти ледяные, немеющие.
Глава 32
Глава 32
Тому не полегчало ни наутро, ни к обеду; сознание окончательно помутилось. Оскар ещё раз пять попытался донести до него, что ему нужно в больницу, если он не хочет протянуть ноги, пригрозил даже в своей обычной, непонятной шутливо-серьёзной, манере, что выкинет его из дома, потому что ему рассадник заразы под боком не нужен, но Том его не слышал. Том слышал только «больница» и отвечал категорическим отказом, просил не отвозить его туда, не звать врача.
В конце концов, нарвавшись на очередной отказ болезного от лечения, Оскар ничего ему не сказал и вызвал врача на дом.
К ним приехала заведующая отделением «Общей терапии и предварительной диагностики» одной из лучших частных клиник Ниццы. Обычно такие специалисты не выезжают на дом, нет такой функции в списке их обязанностей, но разве откажешь, когда об этом лично просит [требует] скандально известный сын самого Шулеймана, который не так давно проходил у них лечение и в знак благодарности за качественнейшую помощь и «спасибо» выделил немалое, и вошёл в клуб постоянных спонсоров.