Тома оставили одного. Через четыре часа действие лекарства иссякло, температура снова подскочила, и сознание поплыло. Он не заметил, когда пришла медсестра из клиники, чтобы поставить ему укол и как она его ставила. Спал.
Глава 33
Глава 33
Благодаря своевременному лечению пневмонии удалось избежать, и Том поправился быстро. Уже на шестой день он чувствовал себя вполне хорошо, разве что слабость сохранилась, и впервые за эти дни он вышел из комнаты не в туалет.
На кухне он застал Оскара, потягивающего традиционный утренний кофе с коньяком; початая бутылка стояла рядом на столе.
- Воскрес? – проговорил Шулейман, взглянув на него поверх чашки, и сделал шумный глоток. – Чудно. А то ещё немного, и я бы задумался, что тебя проще усыпить, чем вылечить. Одно жаль – что сегодня не рождество, было бы очень эпичное совпадение.
- Доброе утро, - произнёс в ответ Том, робко, мимолётно потупив взгляд и коснувшись виска, словно хотел убрать за ухо несуществующую прядь.
Хотя, если продолжит равнодушно относиться к своему внешнему виду и забывать про то, что нужно стричься, то года через пол волосы точно отрастут достаточно. Уже и так на голове были вихры, причём виться начали, чего никогда прежде не было.
- И тебе того же, - без особой доброжелательной окраски отозвался Оскар. – И с прошедшим Новым Годом, Котомыш.
- Что? Новый Год уже прошёл?
- Представь себе. Сегодня второе января.
Том сник. Нет, он не ждал никакого чуда, но всё же, грустно понять, что отгремел Новый Год, а он и не заметил, постфактум узнал, что календарный отсчёт в очередной раз начался с начала. И если верить, что как встретишь этот праздник, так и год пройдёт, то его новый год пройдёт мимо него, он его и не заметит и проснётся как-нибудь потом.
Он едва не прослушал новую реплику Шулеймана:
- Как чувствуешь себя? Жить будешь, как думаешь? Или у меня появился повод, чтобы подать на ту клинику в суд?
Том растерянно округлил глаза, обнял себя одной рукой. И вновь, словно в первый раз, манера речи Оскара, множество вопросов, которые он укладывал в одно высказывание, ставили в тупик, дробили разум.
- Я?
- Нет, твоя печально известная альтер-личность.
Глаза полезли на лоб пуще прежнего. Оскар вздохнул, закатив глаза, и продолжил:
- Ты-ты. Видимо, у тебя болезнь пощадила лёгкие, но поразила мозг, причём, судя по всему, в твоём случае медицина бессильна.
Том и забыл, как обидны бывают его слова. Каждое – что удар ножом, нет, не удар, порез – то по чувствительному месту, то по не очень, но всякий раз ощутимый. Какая никакая броня, отращённая ближе к концу прошлого совместного проживания, рассосалась за время разлуки, которую видел вечной, и теперь он вновь был гол и уязвим душой.
«Прошлое совместное проживание» - отозвался в голове огрызок собственной мысли. И всё-таки, это неприлично странно, что спустя год он снова здесь, в шикарных апартаментах, в которых свободно могли бы жить пять семей и в которых так просто заблудиться. И ещё страннее, что уже настал следующий год, а всё пережитое осталось в том, предыдущем. Невозможно, просто невозможно принять осознание, что, не заметив, перешагнул столь важную черту. С одной стороны, это чистый лист, шанс начать всё заново, но, с другой, он так и останется чистым [читай - пустым], потому что нечего и нечем на нём рисовать. А впрочем, он всегда был никудышным художником в этом смысле, что ни шедевр, то катастрофа и провал, и зарёкся ведь впредь пытаться и надеяться.
Пусть лист остаётся чистым. Чистый – это не плохо. А не плохо – это почти хорошо.
И философ из него тоже никудышный. И снова какие-то жалкие попытки убедить себя, что пусть жизнь дно, но сверху-то есть свет.
Том мотнул головой и, перемявшись с ноги на ногу и нахмурившись, спросил:
- Сегодня правда второе января?
Оскар, зажав в зубах незажжённую сигарету, достал смартфон и, включив экран, показал ему.
«Сегодняшняя дата, - гласил девайс, - 02.01.2018 года».
Чего и следовало ожидать. Глупо было надеяться, что Оскар пошутил насчёт того, какое сегодня число. Хотя от него такой непонятный розыгрыш был бы вполне ожидаем.
«Мало ли…», - Том и не уловил, что это и есть та самая светлейшая наивная надежда, от которой он отказался, - которую не вырубить, не убить.